Андрей Левицкий 
Воин Пустоши

Технотьма – 6

Андрей Левицкий
Воин Пустоши

Часть первая
ПЛАТФОРМА

Глава 1

Туран последним спускался к энергиону, застрявшему в гигантском разломе посреди Донной пустыни. Впереди шли его спутники. Макс спешила, спотыкалась, из‑под ног сыпались камни, с сухим треском катились в пропасть. Если бы ей позволяла больная нога, женщина бы припустила бегом. Она не оглядывалась, но Туран хорошо представлял, каким огнем горят глаза Знатока. Макс посвятила жизнь поиску знаний, а сейчас перед ней находилась, возможно, самая большая тайна в ее жизни – невероятное, огромное, чудовищное скопление загадок.
Ставридес Рука‑Молот старался не отставать от женщины, но великан то и дело оборачивался, кидая взгляды на «Крафт», повисший между скальным выступами выше по склону. В глазах Ставро была тревога за термоплан – может статься, его вообще не удастся вытащить и привести в порядок. А ведь они в самом опасном районе Донной пустыни. Как выбраться отсюда без летающей машины?
Одному Белорусу все было нипочем. Обретя свободу и оружие, рыжий бродяга – и без того бодрый и подвижный – окончательно воспрянул духом. Он быстро спускался к отверстию в широком отростке, которым энергион упирался в склон. Жизнь представлялась Тиму Белорусу чередой приключений – и вот перед ним самое невероятное и опасное приключение, какое только можно вообразить!
При взгляде на него Туран вспомнил младшего брата. Мика был таким же бодрым непоседой и точно так же радовался жизни. Пожалуй, Мика мог вырасти похожим на Белоруса. Мысль кольнула сердце – а ведь они впрямь похожи! И если бы не Макота…
В разломе дул сильный холодный ветер. Когда солнце поднялось над скалами, выпуклый бок энергиона заиграл розовым и серебристым. Вблизи цель их пути казалась еще удивительней – она была непохожа ни на что, с чем Турану приходилось встречаться раньше, и рождала в его душе целый букет чувств. Но за всеми этими переживаниями маячила зловещая тень атамана Макоты. Атаман с двумя бандитами, спускавшиеся к энергиону по другой стороне разлома, уже скрылись из виду и наверняка ищут теперь вход в громаду. А значит, все они могут встретиться где‑то внутри нее. Туран ждал этой встречи.
Тим Белорус первым очутился возле круглой дыры. Поверхность отростка издалека казалась гладкой и блестящей, но вблизи становились заметны крошечные трещинки и царапины. Неизвестный материал шелушился, отслаивался темными чешуйками. Белорус присел, заглядывая внутрь. Скатившиеся по склону камни перекрыли часть отверстия, но пролезть было можно.
Ставро, обогнав Макс, спустился к нему и встал рядом.
― Что там?
Тим, против обыкновения, молчал.
– Чего встал? Лезь давай. – Великан подтолкнул сидящего Белоруса коленом между лопаток. – У тебя опыт имеется.
– Какой еще опыт, борода?
– На «Крафт» мой пролез, вот и сюда пролезешь.
– На «Крафте» мне нос разбили, – напомнил Белорус, но больше спорить не стал и, вытащив пистолет из кобуры, сунулся в темный зев. За ним стал протискиваться Ставридес, потом Макс.
Туран немного задержался, оглядывая поблескивающую в рассветных лучах тушу энергиона. Вверху она была выпуклой, и увидеть бандитов не удавалось… а может, они уже внутри?
Голоса спутников доносились из круглого отверстия. Ставро включил фонарик, блеклый луч стал ощупывать выгнутые стены, выхватывая из мрака шершавую поверхность, сгорбленную спину Тима Белоруса и блестящий обод барабана «хорька», который бродяга повесил за спину, решив, очевидно, что использовать гранаты в узком пространстве слишком опасно.
– Голова… – протянула Макс. – Это только у меня или вы тоже чувствуете?
Туран, хрустя осыпавшимися со скал камнями, пролез в коридор и выпрямился.
– Давит, будто тисками! – откликнулся Белорус.
Туран сперва не понял, о чем они говорят, но когда прошел немного, его тоже проняло. Неприятные ощущения нарастали с каждым шагом: голова болела все сильнее, к горлу подступила тошнота.
Впереди Макс со стоном привалилась к стене, сжимая виски. Ставро поддержал ее. В другой руке Ставридеса был пистолет. Великан ткнул Белоруса в спину:
– Вперед, скорей шагай! Может, дальше станет легче!
– Затопчи меня кабан, некуда шагать! – простонал Тим. – Башка же отвалится!
Туран приблизился к спутникам, теперь и он хорошо чувствовал, как давит на пришельцев темное нутро энергиона.
– Да скорей же ты! Вперед! – повторил Ставро. Он держался получше Белоруса, но и ему было тяжко.
Туран будто шагал против ветра, только дует не снаружи, а в голове, в груди, душу выдувает прочь – назад, к светлому пятну входа. Свет, воздух и жизнь – все осталось снаружи, а здесь человеку не место, во всяком случае, живому человеку.
– Это система защиты! – простонала Макс. – Или система опознания. Или и то, и другое. Мы здесь чужие, нас не пускают.
Белорус опустился на четвереньки и склонил голову.
– Впереди глухо, – прохрипел рыжий. – Не пройти, сами глядите!
Снова мелькнул луч света – Ставридес выпустил Макс и поднял фонарик, осветив перемычку, наглухо перекрывающую проход. Ни стыков, ни швов – мембрана, запирающая коридор, выглядела как единое целое со стенками. Ход дальше был закрыт.

* * *

Первым на округлый бок энергиона спрыгнул Макота – подошвы громко стукнули по чему‑то, напоминающему металл. Присев, атаман потыкал поверхность стволом автомата – сперва осторожно, потом вдавил сильней.
– Мягкая… – озадаченно протянул он.
– Чего, хозяин? – Дерюжка тут же оказался рядом, присел и заглянул Макоте под ноги. – Чего мягкая?
Малик встал в стороне, озираясь и водя из стороны в сторону стволом винтовки.
– Чего мягкая? – повторил молодой. – Твердая же!
Дерюжка топнул грязным башмаком, потом подпрыгнул – поверхность отозвалась гулким стуком. Это не было похоже на металлический лязг, однако звучало твердо и звонко, наружный слой казался прочным, неподатливым. Макота не слушал, он стучал стволом по серебристому материалу. Если нажимать понемногу – стенка поддавалась, а если ткнуть резко – делалась прочной, не хуже броневого листа.
– Не железо, а? – буркнул атаман. – Что же оно такое?
– Не железо! – с готовностью поддакнул Дерюжка. – Но твердое ведь!
– А чего же ракеты сюда стукнули? Ежели ракета на железо летит, то почему сюда полетела?
– Точно, полетела! Дырки вон, какие здоровые!
Дыры с рваными излохмаченными краями слились, срослись в одну – ракеты ударили рядом. Пробоина вышла достаточно широкая, чтобы в нее без труда мог пролезть человек.
– Здоровенные, ха! – буркнул Малик. – Наоборот… Не провалилось ведь ничего особо, пролома большого нет. Омеговскому танкеру всю башню своротило, а тут только дырки. Получается – прочная очень штуковина, хотя и не железо.
Макота поковырял ногтем поверхность энергиона, отшелушилась тоненькая пластинка, похожая на чешую. Да и верно, наружный покров этой штуковины напоминал скорей шкуру животного или рыбы. Или, может, пластины панцирного волка? Какое‑то оно такое… хитиновое, что ли? Броневой хитин.
– Значит, там внутри, под шкурой этой, чего‑то железное есть, – заключил атаман. – И до этого нам добраться нужно. Железное оно – стало быть, оружие или еще чего полезное. Техника какая, елетроника.
Макота засопел, поднялся и направился к пробоине. Дерюжка боком запрыгал следом – норовил оказаться перед атаманом, но и опасался получить по морде.
– Хозяин, хозяин, не надо! Опасно там, погоди! Вдруг, какая ловушка, или еще чего? Вот пусть он первым! Малик, давай, лезь туда первым! Давай, ну!
Малик плюнул под ноги и медленно двинулся к пробоине. Поверхность энергиона не пружинила под ногами, он шагал, как по каменной плите, и в то же время ощущалась в этой холодной тверди некая упругость. Малик пару раз нарочно топнул подошвой, перенося вес тела на одну ногу – нет, держится крепко.
Макота с Дерюжкой догнали его, и все трое присели у рваного края. Дерюжка, нагнувшись посильнее, отшатнулся.
– Ой, чего это оно? Как‑то прям шибает оттуда!
– Заткнись, молодой, – буркнул атаман. Он тоже ощутил тяжесть, исходящую из провала, и подался назад. – Муторно мне как‑то, неспокойно… Однако ждать нельзя, шакаленок, небось, уже внутрь пролез.
– Давай, Малик, давай, – засуетился Дерюжка, – не хозяину же первому туда соваться, вон какое место недоброе, прямо сказать, страшное, аж в башке все узлом завязалось… А‑а!!!
Макота ухватил Дерюгу за ворот и смахнул молодого в дыру. Тот только и успел, что дрыгнуть конечностями в тщетной попытке зацепиться за край. Что‑то хрустнуло, раздался длинный тягучий треск, крик оборвался, из дыры вырвались клубы дыма. Зеленоватые, подсвеченные снизу разноцветными вспышками. Поверхность под ногами Макоты едва заметно содрогнулась, но энергион был огромен, и даже такое легкое сотрясение отдалось гулом в скалах, между которыми он повис. Атаману показалось – не только чудовищное сооружение под ногами, но весь мир тяжело вздохнул, или даже так: на долю секунды мир исчез и потом возник снова.
Если бы Макота верил в Бога, то решил бы: сейчас Создатель моргнул… и на короткое мгновение потерял сотворенный им мир из виду. И в это мгновение мир стал другим.

* * *

Туран будто наткнулся на невидимую стену. Болезненные спазмы усилились – энергион противился чужакам, выталкивал из себя. Мозг словно мелко дрожал в черепе; Макс застонала и сползла по выгнутой стене, Ставро зашатался, огонь его фонарика заплясал вокруг. Белорус, стоящий на четвереньках с опущенной головой, раскачивался и подвывал сквозь стиснутые зубы – будто бодал невидимую стену. Туран, стиснув зубы и выронив винчестер, обхватил голову руками. Шагнул к Ставридесу. Все поплыло… А потом что‑то изменилось вокруг, и пол дрогнул под ногами.
И тут же давление на мозг исчезло – разом, рывком. Изменение оказалось настолько резким, что Белорус качнулся вперед, потерял равновесие и рухнул носом в пол. Мембрана, затянувшая проход перед рыжим бродягой, пропала – мгновенно втянулась в стены. Ставридес выронил фонарик, но темнота не наступила – на стенах появились ровные ряды светящихся кругов размером с кулак. Впереди открылся длинный коридор, через несколько десятков шагов он заканчивался проемом, за которым угадывалось обширное пространство.
– Нос… – простонал Тим. – Опять… Язвить вас всех в подмышку – опять разбили!
Туран протиснулся мимо Ставро, перешагнул вытянутые ноги Макс и встал над Белорусом, вглядываясь в нутро энергиона. Тим возился на полу и что‑то возмущенно бормотал, хлюпая разбитым носом.
– Что там? – спросила Макс. – Нас впускают?
– И огни зажгли, – заметил Ставро. Он подал женщине руку и помог подняться. – А снаружи будто задрожало что‑то… как землетрясение, ощутили? И еще я тут подумал: надолго ли проход открыт? Не закроется ли эта… эта штуковина, когда мы будем внутри?
Макс пощупала светящееся пятно на стене. Туран обошел Белоруса, выставил перед собой винчестер и зашагал по коридору. Остальные пошли за ним. Проходя там, где раньше коридор перекрывала мембрана, Туран мазнул ладонью по изогнутой стене, но ничего особого не ощутил. Морщины какие‑то, мелкие складки… никаких свидетельств того, что недавно проход в этом месте был наглухо перекрыт.
Ставридес с Макс начали обсуждать, что за материал покрывает стены. Белорус хлюпал разбитым носом и возражал им обоим. Турана не слишком занимали вопросы устройства энергиона, он знал, что Макота рядом и что расстояние, разделяющее их, сокращается с каждым шагом. Это знание гнало его вперед.
Светлый круг, которым заканчивался тоннель, маячил впереди – там, дальше, освещение было ярче.
– Как по кишке идем, – заметил Белорус.
Туран подумал: и впрямь! Вот что напоминает материала стены – мышечную ткань, которая способна сокращаться и расслабляться. Так и вырастает мембрана на входе, как увеличивается в размерах напряженный мускул. Но это понимание возникло где‑то на задворках сознания, а центральной, основной, была мысль – Макота где‑то рядом.
Он достиг окончания «кишки» и осторожно выглянул – дальше был обширный зал. Вереницы светящихся пятен поднимались от плоского основания, уходили вверх – к сферическому своду. Зал опоясывали световые дорожки, полосы огоньков скрещивались, сплетались в странный узор. Свечение было неярким и мягким, оно не позволяло разглядеть помещение целиком. Хотя Туран видел, что зал не пуст: справа громоздились какие‑то незнакомые предметы, пол усеивали холмики поблескивающей мягкой субстанции, из них торчали причудливо изломанные стержни.
Туран втянул носом воздух, насыщенный незнакомыми запахами. Все здесь было непривычным, неправильным, не приспособленным для людей. И еще постоянно казалось, что кто‑то глядит ему в затылок – не покидало ощущение присутствия рядом чего‑то живого, огромного, темного, который с угрюмой настороженностью наблюдал за Тураном откуда‑то сверху.
Туран остановился, не дойдя до середины зала. Спутники вошли следом и остановились, разглядывая помещение.
– Ну и что здесь у нас? – нарушил затянувшееся молчание Белорус.
Странно, но эха в этом обширном помещении не было, звуки таяли, растворялись в прелом сыром воздухе.
– Если коридор использовался как выход, – сказала Макс, – то здесь должно быть оборудование для вылазок. Но я не вижу ни защитных костюмов, ни аптечек, ни оружия…
– И что это означает? – буркнул Ставридес.
– Возможно, тот, кто пользовался выходом, не нуждался ни в оружии, ни в аптечках и прочем. А может, все сгнило и растаяло. Видите эти кучи на полу?
Горбы субстанции напоминали застывшее желе, мягкий свет искрился на их поверхности. Стержни, частично погруженные в блестящую массу, были белесыми, шершавыми с виду.
Белорус присел над одной такой кучей и потрогал пальцем.
– Твердая.
Он взялся за изогнутую трубку, потянул – но она оказалась прочной и держалась крепко. Белорус запыхтел, откинулся назад, но трубка осталась на месте, а горб растекшейся массы не отлипал от пола.
– Как кость торчит, – сказал он, поглядев на спутников. – Как кость из мертвого тела.

* * *

Зеленоватый дым взлетел над матово поблескивающим круглым боком энергиона, ветерок подхватил его и понес к склону. Атаман с Маликом переглянулись.
– Вроде полегчало, а? – неуверенно спросил бывший омеговец. – Не вяжется в башке узлом?
– Да у тебя и вязаться там нечему, – буркнул атаман. – А у Дерюги тем паче.
Дым пропал, вспышки и треск внизу прекратились.
– Дерюга! – позвал Макота, подступая в дыре. – Ты как там? Живой?
Из отверстия донеслись стоны и легкий треск.
– Живой, выходит, – заключил атаман.
– Тут я! – жалобно прозвучало снизу. – Запутался! И дышать тяжело!
Малик присел над дырой, отложил ружье и лег, свесив голову вниз.
– Дерюжка, ну‑ка пошевелись… А, вижу! Слышишь, хозяин, тут какие‑то веревки или канаты, на них молодой свалился, и мы по ним можем вниз сползти.
Макота перекинул автомат за спину, присел, свесив ноги в провал, и велел:
– Руку дай, потом сам за мной полезешь.
Спуститься, в самом деле, оказалось нетрудно. Вскоре они очутились под стеной большой полости неправильной формы. Стену покрывали светящиеся пятна, другая сторона тонула в темноте. Ряды светляков убегали вдаль, постепенно растворяясь во мраке. Между полом и сводом шли тонкие жилы, некоторые были натянуты туго, другие провисли. В сплетение этих штук и свалился Дерюжка. Сейчас молодой возился на полу, под ним что‑то изредка вспыхивало, сыпались ворохи искр. Задетые им жилы начинали извиваться, каждое движение бандита отзывалось глухим скрежетом под полом.
– Провода, что ли? – предположил Макота. – А под полом – машины какие‑то… В них‑то ракета и метила, а?
– Не знаю, – сказал Малик, озираясь.
– То понятно, что ты ни мутанта не знаешь, – согласился атаман. – Это у меня логика, понял? Раз ракета в железку метит, то под нами что‑то железное, машина какая, скажем, а раз машина электрическая, то к ней провода тянутся. Логика!
Малик, пожав плечами, медленно пошел через зал, раздвигая стволом пучки жил. Дерюжка, наконец, выпутался и встал, но его сразу качнуло, молодой попытался удержать равновесие, засеменил, быстро перебирая ногами, споткнулся и, чтобы не упасть, ухватился за толстый жгут.
И завопил, отдернув руку:
– Ай! Жжется!
Потревоженные жилы закачались, из‑под свода по ним с чавканьем покатились большие светящиеся капли. В неверном свете казалось: вся полость под броней пришла в движение. Что‑то чавкало и смещалось, извивались жилы, качались тени, шатался и стонал Дерюжка… Он угодил спиной в густое сплетение, его отбросило, опять посыпались искры, Дерюжка взвыл. Споткнулся о собственное ружье и, чтобы устоять, схватился за извивающийся отросток – брызнули тяжелые капли, из‑под ладоней бандита вырвался клуб дыма.
– Вот же урод! – завопил Малик и ударом кулака отбросил Дерюжку от паутины. – Не хватайся за них, ты ж нас всех угробишь!
– Хозяин! – обиженно заскулил Дерюжка. – Скажи ему!
Макота не прислушивался к перебранке подручных.
Он заметил, что световые пятна на стене неподалеку складываются в подобие неправильной спирали, центр совсем рядом, а в нем – подсвеченное изнутри отверстие. Неширокое, но если стать на четвереньки, можно пролезть. В круглой дыре что‑то мерцало, перемещалось – как будто там светит фонарь и кто‑то ходит взад‑вперед, то и дело заслоняя источник света.

* * *

Турану хотелось отыскать Макоту – он был уверен, что старый враг где‑то рядом. Атаман наверняка сумел придумать способ пробраться в энергион.
Пока Белорус пытался выдернуть белесый стержень, Ставрид ее с Макс обсуждали, чем могут оказаться гладкие серебристые глыбы, лежавшие большими грудами и занимавшие едва ли не четверть просторного зала. Все они были разных форм и размеров – от большущих, с одноэтажный дом, до совсем легких, не больше человеческой головы.
– Это образцы, – заявила Макс. – Если энергион – машина‑разведчик, то сюда сносили образцы, упаковывали и складировали. Понимаешь? То есть серебристое – это упаковка, а под ней…
Ставро задумчиво потер переносицу.
– Если так… ну, тогда вон то похоже на дерево. А это?
– Какое‑то мумифицированное животное? Мутафаг?
– Может, и так.
– Не представляю, что за зверь…
Тим Белорус с хрустом выдрал кусок стержня из вязкого месива, не удержался и повалился на спину.
– Вот же гадство, кабан его топчи! Эй, глядите, какая штука! Знаток, для чего это может быть нужно? Какая польза от такой штуки, а? Ты ж у нас любишь все разобъяснять…
– Можешь выбросить, – откликнулась женщина. – Это старье, оно давно ни чему не пригодно. Разлезлось и сгнило. Смотри, Ставро, что там за рулоны?
Белорус досадливо покряхтел и нагнулся над новым сгустком стекловидного вещества – из этого торчал плавно изогнутый стержень, похожий на кость.
Туран посмотрел, куда показывает женщина. В самом деле – рулоны. Продолговатые свертки, такие же серебристые и гладкие, как и «глыбы».
– Упаковочный материал, – сказала Макс, нагнулась и потянула сверток за край. От движения гора рулонов зашевелилась, свертки поползли вниз, некоторые покатились. Макс отшатнулась. Белорус, обернувшийся на шум, не стал раздумывать и вскинул пистолет – ему показалось, что на спутников напали. Грохнул выстрел, другой.
– Не стреляй! – рявкнул Ставро. – Рехнулся, что ли?!
– Показалось…
Белорус начал многословно оправдываться, но бородач не слушал – он склонился над рулоном, который подстрелил Тим.
– Надо же… Макс, посмотри.
Они присели над серебристым свертком, стали шептаться и тыкать пальцами. Туран, осматривающий зал, слышал обрывки фраз:
– Не пробил… вот сюда…
– Да… пуля… какой крепкий материал! Переверни, что с другой стороны?.. Никогда не видела!..
Макс говорила с азартом, она наслаждалась, изучая и анализируя, и казалась совершенно счастливой.
– Интересно, как его крепить?..
– Смотри, нижний слой липкий…
Белорусу надоело возиться с неподатливой «костью», и он позвал:
– Эй, борода! Если здесь эти самые образцы, которые у входа сваливают, значит, не очень‑то их ценят, а? Думаю, если мы пройдем дальше, отыщем что поинтересней. Ну, так и чего ж мы в прихожей топчемся? Попали в такое удивительное место – и до сих пор у самых дверей!
– Погоди, – с досадой отмахнулась Макс, – мы еще здесь не разобрались.
– Да чего тут разбираться… Сама говоришь, все сгнило и пропало. Ну, чего там расселись? Идем! А то баба серебристую тряпку увидела, известное дело… Бабам – тряпки! А нас там добыча ждет!
Рыжий указал в глубину зала обломком белесого стержня, выдернутого из пола. Узоры световых пятен скручивались на стене в подобие спирали. В центре ее была круглая дыра.
– Вон! Туда идем!
Ставридес отложил серебристый рулон и выпрямился.
– Белорус, будь повежливей со Знатоком. Если я не вышвырнул тебя с «Крафта», это вовсе не означает, что ты принят в команду.
– Да брось, борода! Я вам нужен, ну? Так что бросайте тряпки, и вперед!
– Там может быть Макота, – добавил Туран. – Идем.
Он первым направился к световому узору.

* * *

По другую сторону круглого отверстия находился большой зал. Ряды световых пятен расходились по стенам и своду, мерцали и переливались, отблески накладывались, сливались, порождая игру теней. Жил здесь не было, зато пол усеивали сгустки застывшей массы, темные и серебристые вперемешку. Стоящий на четвереньках Макота подался назад и приказал:
– Малик, вперед. Оглядись там.
Бандит с неохотой сунулся в отверстие и замер, прислушиваясь. Позади стонал и причитал Дерюжка. Отыскав под ногами брошенное оружие, он побрел к спутникам – его по‑прежнему шатало, он задевал провисшие жгуты, передвижение его сопровождалось шорохами и влажным чавканьем.
– Да тише ты! Стой на месте! – прошипел Малик, оглянувшись. – Ни некроза не слыхать!
– Ты лезь давай. – Макота ногой пихнул его под зад.
Малик вздохнул, подался назад – и головой бросился в дыру. Упал на живот, перекатился и замер, подняв оружие. Макота, потеряв подручного из виду, тоже замер. Вскоре Малик объявил:
– Никого здесь. И тихо.
Тогда атаман пролез за ним. Оказавшись с другой стороны, вскочил и прыгнул в сторону, выставив перед собой автомат.
Малик оказался прав – в большом зале было тихо и пусто. Светящиеся пятна усеивали стены, благодаря ним можно было понять, что он овальной формы. Стены сначала шли вертикально, а потом плавно изгибались, но свод терялся в темноте и невозможно было понять, плоский он или скругленный. Слева по стене шел ряд плоских гладких кругов, похожих на черные зеркала.
– Дерюга, ползи сюда! – позвал атаман и пошел вдоль стены, разглядывая черные круги, утопленные в нее. Перед одним остановился, ткнул в него автоматом, затем потрогал пальцем, попытался ковырнуть ногтем. Поцарапать твердую поверхность или отломить кусочек не вышло, и он достал стилет, ударил им в место, где зеркало – хотя какое там зеркало, оно ведь не отражает ничего толком! – и стена.
В стороне чавкнуло, распахнулось круглое оконце с глаз величиной, оттуда полилось прозрачное вещество и залепило место укола. Макота с руганью отшатнулся. Собравшись с духом, снова ткнул острием, но уже с большего расстояния, вытянув руку. Похожее на сопло отверстие снова раскрылось и снова брызнуло прозрачным.
Дерюжка, все еще причитая вполголоса, пролез на карачках в зал. Ружье волочилось за ним на ремне, приклад мягко постукивал по полу. Оказавшись внутри, молодой встал, подтянул оружие и сделал несколько шагов. Его до сих пор качало. Ноги Дерюжки заплелись, он споткнулся о приклад и засеменил вбок, подняв перед собой руку, будто шел на ощупь.
Макота продолжал экспериментировать. Когда он ткнул в стену особенно сильно, распахнулось сразу три отверстия, упругие струи прозрачной субстанции брызнули в разные стороны, несколько капель угодили на куртку атамана, он отшатнулся и пихнул спиной Дерюжку, который, шатаясь, бродил по залу. Молодой отлетел и врезался в стену. Под его ладонью звонко щелкнуло, сыпанули искры.
― Ай! Хозяин, что‑то в стене это! Укололо меня!
По залу прокатилась волна звуков: треск, шипение, хлюпающие вздохи. Малик присел, озираясь, Атаман ошарашено крутил головой. На самом деле ничего не происходило – стены оставались неподвижны, вереницы огоньков по‑прежнему мерцали на них… Но внутри стен что‑то происходило – будто великан проснулся и разминал невидимые суставы. В центральном черном «зеркале» вспыхнула серебристая звездочка, стала расти, разворачиваясь. Осветилась вся круглая плоскость, на ней проступили контуры, сперва блеклые, потом – все ярче, отчетливей. Вслед за первым ожили остальные круги. На стене их было девять, и на всех появились изображения.
Центральный показал плоскую долину. Деревья с аккуратными круглыми кронами выстроились рядами вдоль идеально прямой реки. Трава была одинаковой высоты, волны катились по речной поверхности через выверено точные промежутки.
На соседних «зеркалах» симметрии было поменьше. На том, что слева, река извивалась причудливыми петлями, на правом деревья росли группами, кое‑где между ними виднелся клочковатый кустарник. Чем дальше от центрального экрана, тем больше было холмов и низин, тем сильней менялась высота деревьев и разнообразней была их порода. На крайнем слева часть местности оказалась заболочена, река терялась среди поросших бурой тиной островков, на заднем плане поднимались заросли осоки, за ними была водная поверхность, налетали порывы ветра, осока шевелилась и склонялась волнами. В правом «зеркале» была пустыня, отдаленно напоминающая Донную, только без иловой корки. Сплошной песок, громадные рыжие горбы из песка – и больше ничего.
― Это что такое, хозяин? – подал голос Дерюжка. – Картинки какие‑то… живые, а? Шевелится там…
Макота молча разглядывал изображения. В «зеркалах» дул ветер, шевелил кроны деревьев, перекатывались волны, над дюнами поднимались облака песка… чужие миры жили своей жизнью.
Вдруг картинки пришли в движение, начали отползать. В центральном окне выверенный до последнего листика на дереве сад стал удаляться, река оказалась не ровной, а изогнутой, чем дальше, тем сильней кривизна, вот голубая лента завилась в кольцо, потом из ленты превратилась в нитку, а кольцо оказалось частью спирали. Светло‑зеленая трава и ряды круглых крон слились в единый равномерный фон, оказались идеально круглым зеленым пятном среди голубого. Показались другие зеленые круги на голубом – и точно так же они были расчерчены спиралями рек. Наконец весь мир в окошке приобрел круглую форму. Он был окружен чернотой и весь состоял из кругов и спиралей, расположенных в правильном порядке.
Макота наблюдал, как меняется изображение, и размышлял, что все очень, конечно, очень чудно – но толку с этих чудес никакого, красивые картинки с собой не забрать, из стены их не выколупаешь никак… А если бы и забрать – ну какая от них польза? Тем временем соседние «зеркала» тоже менялись, пейзажи на них не отличались симметричным расположением пятен, но и они стянулись в круги, окруженные черной пустотой.
– Некроз меня возьми! – вдруг выкрикнул Малик. – Вот он, наш мир до Погибели! Точно такой!
Атаман оглянулся – Малик застыл перед третьей слева картинкой, показывая на нее пальцем. Там преобладали синие тона, а среди них – зеленовато‑коричневые вытянутые пятна.
– Откуда ты можешь знать? – заспорил Дерюжка. – Не верь ему, хозяин! Врет он, сам только что придумал.
Дерюжка направился к стене с «зеркалами», ружье волочилось за ним на ремне, приклад дребезжал по полу. Макота лениво отвесил ему подзатыльник – не сильно, а для порядка, чтобы пасть особо не разевал.
– Дурак ты, молодой, – отрезал Малик. – Нам в Замке показывали. Вот таким все было до погибели. Синее – то море‑океан. Вода там, как в Соленом озере у Корабля, а среди воды суша‑твердь. То есть разные тверди, какие поменьше, а какие здоровенные были.
– Ха, скажешь тоже! Откуда столько воды возьмется? Врешь! И потом, почему оно круглое, как арбуз?
– Потому что мир круглый. А ты думал, как все устроено?
– А очень даже просто! Пустошь есть, в ней дороги и города старые, с одного боку Москва, еще есть Вертикальный город, он на самом краю мира, а может, и нет его совсем, потому что так далеко никто не ходил! И дальше Москвы тоже не ходил! А с другой стороны – Киев, гора Крым, Донная пустыня, и там дальше опять ничего нет, потому что и туда никто не ходил! Очень даже просто, вот как!
– Как же это – нет ничего? Есть там разное всякое… просто страшное очень, вот и не ходит никто. Это наш мир, какой до Погибели был. И воды было много, море‑океан – он громадный!
Дерюжка притих, подтянул ружье за ремень, оперся на ствол и задумался. Он заворожено глядел, как проворачивается в черной пустоте голубой шар, проплывают разноцветные пятна.
Картинка в этом «зеркале» снова стала меняться – сглаживались контуры суши, приобретали правильные округлые очертания, голубое отступало, море‑океан сжимался, съеживался…
Дерюжка протяжно вздохнул:
– Крутит… Неужто оно и есть Погибель, вот это, что нам щас показывает? когда весь мир так… сглаживается? Да что ж такое эта Погибель была?!
– Ладно, хватит торчать тут, – решил Макота.
– Но, хозяин…
– Идем, я сказал! Мы сюда за чем пришли? За машинами, за елетроникой и всякими нужными штуками! Нужно вниз, под пол забраться, там железо есть, и елетроника там. Хорош на картинки пялиться. Малик, слышь, проверь, что это там за дыра.
На дальней стене цепочки светящихся пятен свивались в знакомый узор, и центр спирали очерчивал овальное отверстие выше человеческого роста, да притом широкое – настоящая дверь. Малик, стряхнув оцепенение, поспешил к проему, встал рядом. Макота остановился по другую сторону, кивнул. Бывший солдат заглянул и сразу отпрянул. Не задумываясь, просто механически. Потом заглянул снова – значит, ничего подозрительного не обнаружил.
– И че там? – Макоте уже было невтерпеж, он хотел идти дальше.
– Навроде коридора, круглое все.
Атаман тоже заглянул – изогнутый проход с покатым сводом, ряды световых пятен, на полу лужи.
– Ну вот, значит, давай, иди. Где‑то там шакаленок… чую я, он тоже нас ищет. Так что шагай с оглядкой.
– А Дерюга?
Атаман с сомнением оглянулся. Дерюжка застыл перед живой картиной и пялился на нее, разинув рот. На роже – дурацкая улыбка. После падения он так и не опомнился, сделался как пришибленный.
– От этого дурня сейчас толку не будет, – рассудил Макота. – Или первым его пустить? Да не, он шумит слишком, а нам, чтоб тихо нужно. Эй, Дерюга! Слышь! Иди за нами, только не близко.
– Ладно, – невнятно откликнулся молодой.
– Не ладно, а на расстоянии топай, бо шуму от тебя, как от маниса на случке!
Атаман с Маликом прошли в коридор, а Дерюжка заворожено разглядывал «зеркало». Он так увлекся, что не услыхал, как из полости с жилами в зал заглянул Крючок, как пролез в отверстие, выпрямился…
Крючок шагал осторожно, держась позади застывшего бандита. Приблизился к нему, часто поглядывая на проем, в котором скрылись остальные двое. Поднял пистолет. Прицелился в затылок Дерюжке, но не выстрелил. Подумав, перевернул оружие в ладони и ударил Дерюгу рукоятью. Колени бандита подломились, и он беззвучно осел на пол.

Глава 2

Туран оказался в новом коридоре, похожем на кишку. Все те же бурые стены и цепочки световых пятен, скупо озарявшие закругленный свод. Коридор плавно изгибался, Тим Белорус шагал позади и разглагольствовал:
– Дальше двигаться нужно, не стоять на месте. Конечно, эта штуковина в разломе давно висит, но кто знает, сколько она еще продержится? Может, только и ждала, пока старина Белорус внутрь залезет, чтобы сорваться? Значит, что? Значит, нужно поскорей забраться в самую середину и поискать там, а не топтаться над всякой ерундой. Впереди, конечно, ждут находки нас поинтересней, иначе и быть не может! Занятное местечко, я такого прежде не видал, язвить меня в подмышку!
Макс и Ставро отстали, их шагов было не слыхать, может, они до сих пор разглядывают серебристые свертки?
Свет впереди померк.
– Стой! – сказал Туран.
Белорус оборвал болтовню на полуслове и замер, занеся ногу для следующего шага. Медленно‑медленно опустил ее.
Туран сделал еще несколько шагов, разглядывая проход впереди. Он не видел ничего определенного, хотя заметил, что свет там сделался тусклее. Что‑то там было не в порядке, не так… До сих пор внутреннее устройство энергиона отличалось аккуратным однообразием, цепочки фосфоресцирующих пятен давали равномерное освещение. Если коридор впереди темнее – значит, кто‑то в том месте стоит, заслонив часть этих необычных светильников?
– Что там? – едва слышно прошептал рыжий.
– Не знаю, – тихо отозвался Туран. – Не разберу пока…
Белорус коснулся его плеча, и когда Туран оглянулся, сделал жест: посторонись. Стараясь не шуметь, Тим стянул с плеча «хорек», отдал ему, прошел мимо, пригнулся и нырнул за поворотом. Донесся шорох, звук падения…
– Давай, парень, сюда. На сей раз обошлось, будем говорить, без нашего участия. Всегда бы так!
Туран догнал рыжего, и тот посторонился. На полу вытянулся скелет, похожий на человеческий, с остатками снаряжения – клочья синеватой ткани и части серебристых ремешков. Рядом с костями вытянутой руки лежал черный стержень в три пальца толщиной, с одной стороны раструб, с другой – утолщение, вроде покатой толстой колбы, заключенной в сетчатый кожух. Колба поблескивала серебром. Поверхность стержня была матовой, однородной – ни кнопок, ни рычагов.
– Оружие? – предположил Белорус и поднял черную трубку. С шорохом откатились высохшие фаланги пальцев.
Туран огляделся. Над мертвецом, прямо под сводом, стена вспучивалась, будто ее выдавили наружу. Там не горели световые пятна, дорожка их была нарушена – вот и причина смены освещенности. Казалось, что материал стены под воздействием какой‑то чудовищной силы пузырем изогнулся наружу, а после стенки снова опали; можно было разглядеть старые трещины, из которых вытекла и застыла смолянистая темная масса. На полу, как раз напротив вспученного пузыря, оболочка «кишки» также имела повреждения – несколько давно затянувшихся отверстий, которые можно было разглядеть, только если внимательно присмотреться.
Белорус молча указал на вздутие под сводом, потом провел пальцем линию вниз. Туран кивнул. Конечно, повреждения как‑то связаны, то есть причиной их послужило одно и то же событие.
Раздались шаги, к ним подошли прихрамывающая Макс и Ставро, и Туран с Белорусом прошли вперед, чтобы они могли осмотреть находку. Знаток сразу присела над костями.
– Вы ничего здесь не трогали?
Белорус показал ей черную трубку с раструбом и сетчатым кожухом.
– Как она лежала? В руке? Ты уверен, что именно так? Не надо было хватать! Очень важно определить, что здесь произошло, расположение предметов и поза мертвеца могут многое рассказать. Вот так лежало? Раструбом туда, а сетчатой частью назад? Отдай мне!
– Вот еще, это я нашел! – возмутился Белорус. – Кто нашел, того и штуковина!
– Отдай ей! – потребовал Ставро.
Тим подчинился, всем своим видом показывая недовольство.
– На, забирай, тебе на кухне пригодится, кашу помешивать. Идем, что ли, парень? Пока они тут будут кухонный разговор вести, мы еще много успеем осмотреть!
Макс, вопреки собственному требованию не трогать кости, стала их переворачивать, сдвинула хребет, тазовую часть и вытащила остатки поясного ремня, на котором болтались плоские пакеты – вроде подсумков, но серебристые, наподобие упаковочных рулонов из первого зала. Находки женщина сложила перед собой.
– Ну, ты видел! – Белорус задыхался от возмущения. – Все себе тянет, как ползун в холмовейник! Мне – не трогать, а сама! Идем, идем! Затопчи меня кабан, если я еще раз бабу послушаюсь! Вот ей‑ей, ничего больше не отдам. Я рискую, я первым иду, все опасности старику Белорусу, а взамен – что? Идем, парень!
– Нет, держаться нужно вместе! – прикрикнул сзади Ставридес. – Подождите нас! Макс, что ты можешь сказать об этих вещах?
– Ну… – Женщина, стоя на коленях перед потревоженными останками, задумалась, потирая переносицу. Трофеи она сложила на пол перед собой. – Череп удлиненный, хотя напоминает человеческий. Вероятно, перед нами один из хозяев этого… этого места. Если предположить, что мы были в камере для образцов… Потом поступил сигнал тревоги…
– Скажи, это точно человек? – перебил Туран. Он силился представить себе того, кто жил здесь, ходил по коридорам‑кишкам, освещенным цепочками огней.
Этот некто, напоминающий человека, охотился и собирал растения, упаковывал в серебристую пуленепробиваемую пленку. Для чего? К чему он стремился, чего хотел, для чего жил?
– Если и есть отличия от человека, то незначительные, – продолжала Макс. – Так вот… Он находился в передней камере, возможно, упаковывал образцы в такую ткань, – Знаток подняла серебристую сумочку с пояса мертвеца. – Во всяком случае, это было бы логично. Мы со Ставро нашли наполовину запакованный скелет зверя, что‑то вроде пустынного шакала, но крупней. Допустим, этот… этот чужак не закончил работу, покинул зал с образцами и побежал… Почему? Была тревога, энергион потерял управление, либо получил повреждение, или… в общем, была тревога. Он побежал по коридору. И здесь что‑то произошло. Возможно, удар о скалы застал беглеца именно в этом месте. Он упал. При падении его инструмент сработал, на стенах – следствие этого. Меня удивляет вот что: повреждения с двух сторон, под потолком справа и у самого пола слева. Трудно представить себе инструмент, результат работы которого направлен в противоположных направлениях одновременно.
– А я тебе скажу, – Белорус расправил плечи, – потому что инструмент – дело мужское. Значит, так, если ты бьешь, к примеру, молотком, в другую сторону он отскакивает. Ясно?
– Белорус… – начал Ставро.
Макс остановила его жестом, задумчиво глядя на рыжего.
– Отдача? Хм… Не исключено. Хотя возможен другой вариант – компенсация основной функции, побочный эффект. Пока что больше не могу сказать, нужно все осмотреть и обдумать.
– Ну, так и давай сперва все здесь осмотрим, а уж потом будешь обдумывать, пока мозги не спекутся. Или я тебе просто снова все объясню, как сейчас. Раз этот парень, как ты говоришь, торопился по коридору, – Тим пнул череп, – то, что ж мы здесь делаем? Вот какой у меня вопрос имеется. Нам тоже туда торопиться нужно, куда он спешил!
– Ладно, идем, – согласился Ставридес. – Но держись рядом, понял? Я не хочу, чтобы ты отколол что‑то, что будет стоить кому‑нибудь жизни.
Дальше они шагали тесной группой, Белорус с Тураном – впереди. Женщина хромала все сильней, и бородач предложил понести трофеи, но она отказалась. Знаток упорно не выпускала из рук длинный черный инструмент и пояс мертвеца. Несколько раз по пути встречались промежутки в цепочках огоньков справа и слева. Макс объяснила: это двери – мембраны наподобие той, что запирала вход. Что за дверями – непонятно, как их открыть – тоже. Белорус попытался нащупать хоть что‑то на стене, там, где отсутствовали световые пятна, но бесполезно. Может, они открывались только изнутри. Оставалось двигаться в прежнем направлении вдоль коридора… Наконец показался проем – вход в новое помещение. Макс отстала, Ставридес держался рядом с женщиной и, завидев проем, окликнул Турана:
– Тур, присматривай за рыжим! Ничего без нас не трогать.
Туран за плечо придержал спутника, чтобы остальные двое догнали их. Белорус ухмыльнулся:
– Опять? Вот, значит, как, я повсюду первым лезь, а трогать что‑нибудь – запрещается! Не по‑товарищески выходит, борода! Может, тогда сам первым пойдешь? А я уж как‑нибудь сзади тебя прикрою, а?
– Войдем вместе, – пожал плечами Ставридес.
Туран посторонился, пропуская его. Бородач кивнул Белорусу, и они разом шагнули в зал. Отпрянули в стороны – и тут же раздались выстрелы. Туран бросился за спутниками с винчестером наперевес. Влетая в зал, услыхал крик Тима:
– Куда палишь, борода! Патроны побереги!
Слева вдоль стены висели мешки – просвечивающие насквозь, будто шкуры ползунов, наполненные чистой водой… даже еще более прозрачные. Большие, каждый вдвое выше Ставридеса, и в некоторых застыли люди… Люди? Туран выпрямился, разглядывая силуэты в прозрачных коконах. Длинные тощие существа висели в прозрачной субстанции, их удлиненные высоколобые лица были отрешенными. Светлые глаза пялились в пространство, ноги слегка согнуты в коленях, руки покоятся на бедрах, удивительно белые волосы аккуратными прядями спадают на плечи… Ни улыбок, ни гримас боли – абсолютное спокойствие на лицах.
– Ну и чего стрелял, Ставро? – ухмыляясь, спросил Белорус.
– Думал, медузы, – великан был смущен. – Видел в здешних местах таких тварей? Они обволакивают добычу и медленно переваривают. Пока кислота не начала действовать, выглядит примерно вот так же.
Туран пошел вдоль ряда коконов с беловолосыми существами. Они были одеты в серебристые, синие и черные костюмы, у некоторых к поясам привешены плоские сумки или кошели, напоминающие находку из коридора. От странных приспособлений веяло холодом, воздух в этом зале был более влажным, чем в «кишке», и здесь непривычно пахло.
– Это их способ переносить перегрузки, – прозвучал за спиной голос Знатока. Женщина, приковыляв в зал, остановилась перед беловолосым в первом коконе. Подняла руку, но так и не решилась прикоснуться к гладкой поверхности. – Они занимают эти камеры, когда энергиону грозит опасность. Наш приятель из коридора бежал сюда, но не успел.
На другом конце зала Туран увидел, что один из беловолосых не успел занять место в защитном коконе – он по пояс погрузился в прозрачную массу, но торс остался снаружи. Ноги до края кокона сохранились отлично, а дальше – скелет. Виден был срез, внутренности, белые ребра… Туран отступил на шаг – страшновато выглядит разрезанный человек. Череп лежал на полу, на нем было устройство вроде шлема с широкими круглыми нашлепками на ушах. Рука вытянута, в костяшках пальцев – темный предмет округлой формы. Черный, с поперечными рубчатыми кольцами, отдаленно напоминающий проектор, тот, что Знаток раздобыла для Ставридеса. Не успевший занять место в спасательной камере чужак свалился между прозрачными мешками, из зала его было не видно, пока не подойдешь вплотную.
Рядом негромко охнул Тим. Туран оглянулся – рыжий пытался просунуть ладонь в прозрачный кокон с заключенным внутри обитателем энергиона. Из‑под пальцев сыпали искры, Белорус ругался, шипел сквозь стиснутые зубы, потом потянулся за ножом. Перехватил взгляд Турана.
– Э, парень! Да ты нашел кое‑что поинтересней! Сейчас… я…
Белорус оставил попытки проникнуть в пузырь и устремился к нему. Но прежде, чем он протянул руку к овальному прибору, рядом оказалась Макс. Хромота не помешала женщине первой завладеть трофеем – Знаток выскользнула из‑за спины Турана, присела над скелетом, и прибор оказался в ее руке. Белорус только ахнул восхищенно.
– Шустрая! Слушай, парень, я вижу, мне здесь ничего не обломится. А старина Белорус не для того идет первым в огонь, чтобы возвратиться с пустыми руками.
Ставридес склонился над останками, и они с Макс принялись шептаться – обсуждали находку.
Рыжий отступил от них.
– Нет, ты видал этот наглый грабеж? Это ж ты нашел! А она… ишь, загребущие руки какие! Поглядишь – маленькие, пальчики тонкие, кажется, в такой горсти и пара монет не удержится, а она весь мир способна заграбастать этими пальчиками!
Рассуждая, Белорус потихоньку пятился. Оказавшись рядом с Тураном, он заговорщически подмигнул и прошептал:
– Парень, слушай меня, я дело говорю. Давай следующий зал проверим без нашей красавицы? Ты и я, подстрахуем друг друга, если что. Ведь уйду же с пустыми руками! С пустыми руками из этакого богатого места! Что скажешь, согласен?
Туран коротко кивнул. В другой ситуации он, может, и не стал бы сговариваться с болтливым пронырливым типом за спиной Ставро, но Макота был совсем рядом. И Белорус вдруг снова напомнил Турану брата. Мика точно так же лез навстречу всему новому. Окажись он здесь, обязательно сбежал бы от остальных.
Они отошли от увлеченно спорящих спутников и направились к дверному проему, окруженному, как и предыдущие, светящейся спиралью. Белорус первым нырнул в следующий коридор, Туран последовал за ним. Эта галерея ничем не отличалась от предыдущих – те же округлые очертания и равномерное приглушенное освещение.
– Ты, парень, не подумай, будто я что‑то такое замышляю, – тихо заговорил Белорус, – но ведь неправильно, чтобы тот, кто первым голову в капкан сует, в итоге оставался без награды. Здесь такое место, что есть немалый шанс подохнуть, но и добычу взять можно! Одно без другого не получается, так наша жизнь устроена, где риск – там и награда. Награда – это то, что положено храброму мужчине! А баба эта… я против нее ничего не имею, бабам полагается быть жадными. Вот я не жадный, нет. Но и мне ж что‑то причитается, так? И тебе, само собой, тоже!
Всей этой болтовней рыжий сам себя раззадорил. Туран по привычке помалкивал, и Белорус, должно быть, расценивал молчание как согласие. Он так разошелся, что даже выпалил:

Среди опасностей и бурь
Шагает Белорус.
Из всех врагов он выбьет дурь,
Поскольку он не трус!

– Ты чего, стихи сочиняешь? – удивился Туран. Он прежде не встречал людей, которые умеют говорить так складно.
– Я, парень, все умею, за что монету можно получить.
– Что, за стихи платят?
– А то! Я, когда со службы, будем говорить, ушел, чего только ни перепробовал… И занесло меня как‑то в поселок шахтерский. Сам поселок – так, ерунда, десятка два хибар, потому что шахта бедная, и работы там не густо было. Ну вот, туда мужик один как раз заехал, так он стишки сочинял, песенки, на гитаре бренчал – ну и кормили‑поили его за это. Поселок бедный, лишних монет не водилось ни у кого, однако наливали мужику, за то, что народ веселил. Он, как в раж войдет, так в драку всегда потом лез. «Я, – кричал, – бард! Вы ничего в искусстве не смыслите!» А я так подумал: чем бард этот меня лучше? Да ничем, я тоже могу! Стал, значит, придумывать. Забрался там, значит, на сцену в кнайпе – да как выдал им балладу! Ну, это я ее так называю…
– И много стихами заработал?
– Много, не много… Шахта вскоре закрылась, какие‑то твари завелись, работать стало опасно. И куда же из поселка податься? Одному, через пустоши? А тут и караван, торговцы проезжали, так меня взяли с собой – говорят, хоть до самого Киева езжай, кормить‑поить станем, только стишки сказывай на каждой ночевке. Ну, я и стал дальше сочинять. Про торговца, который хозяин каравана был, про его подручных… всем нравилось. А когда я не на службе, тогда про себя сочиняю:

Тим отправляется в полет,
И горе – не беда!
Поскольку в путь его ведет
Счастливая звезда!

Туран молча шел следом.
– О, пришли, – бросил Белорус. – Давай за мной, только не спеши палить во все подряд, лады? А то бородач твой… Привык кулаками на Арене махать.

* * *

Этот коридор оказался совсем коротким – меньше трех десятков шагов. Малик шел первым, Макота немного отстал. У дверного проема оба остановились. Шуметь они не решались – мало ли, кто там, в следующем зале? Или не кто, а что там? Макота дал знак идти дальше, бывший омеговец прижался к стене, быстро выглянул в проем, отпрянул и прошептал:
― Хозяин, там кто‑то стоит.
Макота махнул рукой и заглянул сам. В центре просторного зала маячила человеческая фигура – кто‑то стоял спиной ко входу, за которым притаились бандиты. Стоял и не шевелился.
Атаман отдал Малику автомат и, пригнувшись, скользнул внутрь. Бандит наблюдал из коридора, удерживая незнакомца на прицеле. Макота, осторожно ступая, приблизился к чужаку и приготовил нож. Раз этот болван позволяет подкрасться сзади, лучше не шуметь. Зал был пуст – никого, за исключением одинокой фигуры в центре. Незнакомца в странной одежде надо было убить, не поднимая шума, пока он стоит, отвернувшись. Рослый парень, на голову выше атамана, белые волосы рассыпались по плечам. Правая рука согнута в локте и чуть приподнята, в ней зажато что‑то темное. Левую чужак держал перед собой, и есть ли в ней оружие, атаман не видел.
Приблизившись, Макота ударил незнакомца ножом под лопатку. Сыпанули бледные искры… нож так и не достиг темной безрукавки, надетой на чужаке – острие как по железу скользнуло. Макота пригнулся, готовясь отпрыгнуть, уходя с линии огня Малика. Но противник не шелохнулся, и атаман замер. Потом, сообразив, что к чему, распрямил спину. Медленно обошел неподвижную фигуру, заглянул в лицо. Ухмыльнулся, ткнул в негопальцем. Вот, значит, как…
– Малик! Иди сюда, не боись, не укусит!
Бандит приблизился и неуверенно обошел фигуру в центре зала. Макота ухмыльнулся. Дворец, в котором атаман обитал с недавних пор, когда‑то, до Погибели, был большой лавкой, торговали там и одежей. Во всяком случае, так утверждал лекарь Карл. И чтобы покупатели могли разглядеть обновки как следует – шмотки напяливали на такие вот чучела. Несколько штук до сих пор пылились в подвалах Дворца, иногда парни Макоты использовали их для развлечений – пострелять, ножи пошвырять в цель на спор… Карл называл истуканов диковинным словом «манекен», и этот вот болван был как раз таким манекеном, выполненным в виде длиннолицего человека с длинными белыми волосами, в диковинном снаряжении.
– Что, струхнул, Малик? Слышь, это ж чучело! Во, как я его…
Атаман ткнул манекен ножом в грудь. Снова вспышка – нож отскочил, не повредив истукану. Макота чуток попятился и случайно вступил в черное кольцо, нарисованное на полу перед манекеном. Тот с легким жужжанием пришел в движение, по куртке и вдоль конечностей пробежали огоньки, руки поднялись, манекен пригнулся и принял боевую стойку. Из рукояти, зажатой в правой руке, выскочил серебристый стержень с узкой продольной щелью. С легким гудением на конце стержня вспыхнула ярко‑синяя звездочка, и вокруг рукояти развернулся стремительно вращающийся световой круг.
Макота, отшатнувшись, вышел из черного кольца – и статуя замерла. Атаман снова ухмыльнулся. Этот зал ему нравился!
– Хозяин, а ведь оружие у него в лапе? – спросил Малик.
– Оружие, – подтвердил атаман. – И теперь оно мое. А ты осмотрись пока. Че это там за свертки серебряные у стены?
В углу громоздились аккуратными рядами рулоны серебристой ткани, и Малик направился туда, а Макота, избегая черного кольца, подступил к манекену и стал изучать снаряжение – жилет, от которого по рукам и ногам статуи струились узкие ленты, и похожую на кастет рукоять в правой ладони. Атаман уже догадался, что означают эти ленты, крепящиеся эластичными браслетами у локтей, коленей и заканчивающиеся на лодыжках и запястьях статуи. На жилете он обнаружил несколько кругляшей, отличающихся по цвету. Попробовал прикоснуться – не удалось, костюм защищал владельца, но к одному кругляшу, расположенному под мышкой справа, он дотронуться позволил. Макоте удалось провернуть кругляш, после чего браслеты на конечностях манекена раскрылись, а невидимый защитный слой исчез. С довольным видом атаман стащил с истукана жилет и тут же принялся напяливать на себя.
Пока он сопел, возясь с пряжками браслетов, Малик осмотрел зал и встал перед грудой серебристых свертков. И вдруг насторожился, поднял голову.
– Хозяин, ты слышал?
Раскрасневшийся Макота возился с застежками на лодыжках.
– Не‑а. Че такое?
– Да вроде стреляли неподалеку.
Они переглянулись, и атаман скомандовал:
– Так, к двери давай! И тихо!
Бандиты встали по сторонам от прохода, расположенного напротив того, через который они проникли в зал. Вскоре до них долетели обрывки разговора. Говорилодин человек – похоже, беседовал сам с собой. Атаман жестом велел Малику напасть первому, но не стрелять. Бывший омеговец отставил ружье, пригнулся, готовясь прыгнуть.
Голос стал громче, и они услышали:

Мужик – он в путь всегда спешит,
Скучать ему не след,
А баба дома пусть сидит
И варит там обед!

* * *

Перед проемом Белорус смолк и осторожно заглянул в зал. Первое, что бросилось ему в глаза – высокая беловолосая фигура посередине. Тим замер, хлопая глазами, этого и ждал Малик. Он схватил рыжего за горло и рванул на себя, одновременно мертвой хваткой вцепившись в запястье руки, сжимающей пистолет. Тим захрипел, Макота ударил его прикладом автомата по темени и тут заметил стоящего дальше Турана, вскинувшего винчестер. Атаман дернулся, и удар вышел неудачным – вместо того, чтобы вырубить рыжего, лишь оглушил, приклад прошел вскользь. Туран выстрелил, Макота вскинул руки, прикрывая голову – привычка, выработавшаяся после долгого ношения куртки с панцирными пластинами. От пули, выпущенной из винчестера почти в упор, куртка вряд ли могла защитить, но сейчас выстрел лишь отбросил Макоту назад. На груди атамана плеснулся зеленый свет. Туран шагнул вперед и снова выстрелил.
Растерялись все четверо – Белорус не был готов к нападению, Макота с Маликом не ждали, что противников окажется двое, а Туран никак не рассчитывал, что выстрел на таком расстоянии не свалит врага. Он выстрелил еще дважды – Макота вздрагивал всем телом, шатался, но не падал. Он не решался опустить руки, которыми прикрывал голову, омеговский автомат болтался на ремне. Туран шагал и стрелял, Макота шатался… Полузадушенный Белорус хрипел и ворочался, Малик не выпускал его запястья и горла.
Туран прыгнул, с размаху опустив приклад винчестера на скрещенные руки Макоты. Зеленая вспышка ослепила его, атаман повалился на спину, увлекая противника за собой. В падении он согнул колени и ударом в живот сбросил Турана с себя.
Наполовину оглушенный Белорус сумел придавить спусковой крючок. Пуля вжикнула прямо у виска встающего Турана, и он выронил винчестер. Малик опрокинул Тима на пол, поставил колено на грудь, надавил, но получил растопыренными пальцами в лицо и отпрянул, до крови прикусив язык. Белорус зашарил по полу, нащупывая пистолет. «Хорек» больно давил под ребра, перед глазами плыли цветные пятна…
Макота, пятясь, опустил правую ладонь и перехватил цевье автомата. Поднял его одной рукой. Туран метнулся в сторону – там, в углу громоздились уже знакомые серебристые рулоны.
Макота шагнул следом, целясь, оказался над Маликом и Белорусом – бывший омеговец был сверху, он одолевал, и атаман не стал вмешиваться. Он помнил: небоходы дают за шакаленка пятьсот монет серебром, значит, его нельзя убивать, стрелять надо по ногам… Ствол автомата нырнул вниз, грохнула короткая очередь, но Туран подскочил, пули ударили в пол под ногами.
Белорус, уже теряя сознание, нащупал что‑то на полу, ухватив, из последних сил врезал Малику по голове.
Тот сопел и давил все сильней, он побеждал и чувствовалэто… Удар пришелся в висок – и от головы бандита разлетелось облако красных брызг.
Падая позади чего‑то серебристого, Туран увидел, как Макота странно подпрыгнул на месте. Голова атаманадернулась, ноги оторвались от пола, он повалился набок… А за ним оказался Крючок, и приклад ружья в руках лопоухого описал дугу, заканчивая удар, сбивший Макоту.
Белорус хрипел и ворочался на полу у входа, его заливала кровь, которая била из развороченной головы Малика – Тим ослеп и никак не мог вдохнуть, мертвое тело придавило его.
Крючок, шагая вслед за отползающим Макотой, раз за разом опускал приклад, словно молотобоец. Атаман заслонялся локтями. Его накрыл ореол зеленых вспышек – броня держала удары. Изловчившись, Макота оттолкнулсяот пола и врезал наотмашь. Рукоять, которую он вытащил из руки манекена, ожила в его ладони, тонко зажужжала. Привставший Туран поднял пистолет, но пока не стрелял, боясь задеть Крючка. А тот вдруг повалился на спину, рубаху на груди и животе залило красным… Макота вскочил, светящийся синий диск в его руке описал круг вокруг атамана, за ним тянулся мерцающий след. Туран выстрелил, броня на груди Макоты вспыхнула.
– Ага! – выкрикнул он в ярости. Грудь под чудесной броней вздымалась, глаза сверкали. Давненько он не переживал подобного азарта – Макота ощущал себя неуязвимым, могучим, это пьянило и кружило голову. – Ну, стреляй! Еще! Трус! Такой же, как батя твой! Погань фермерская! Выходи против меня! Ну, иди сюда! Боишься меня?!
Он отшвырнул автомат. Синий диск летал вокруг головы, выписывая в воздухе медленно угасающие петли.
– Давай! – орал атаман. – Сюда! Ко мне! Как два мужика! По‑честному! А, шакаленок?! Ладно, щас я сам к тебе…
Белорус, по прежнему ничего не видя, смог, наконец, спихнуть с себя мертвеца и вытянул из‑за спины «хорек». Он был оглушен, придушен и мало что понимал. Где‑то над ним, совсем рядом, орал Макота, а Турана не было слышно… Тим вскинул оружие и стал стрелять.
Разрывы гранат заглушили вопли Макоты. По нутру энергиона прокатился тяжелый глухой гул, пол задрожал. Все вокруг зашевелилось, манекен в центре зала сдвинулся с места и взмахнул руками. С гулкими хлопками срослись мембраны в проемах. Взорвалась последняя граната, дальний проход снова раскрылся, манекен согнулся, присел, широко разведя руки. Макота зашатался, когда пол ушел из‑под ног. Со штабеля, за которым укрылся Туран, свалился серебристый рулон и подкатился к его ногам.
– Хозяин! Макота! – в зал ввалился Дерюжка. Он обеими руками сжимал голову, между пальцев струилась кровь. – Бежим отсюда! Там падает все… Кругляки эти с картинками лопаются, из них отрава брызгает! Бежим, спасаться надо!
Энергион содрогнулся еще раз, пол мелко задрожал, и мембрана рядом с Белорусом снова перекрыла проход. Макота разжал пальцы, сжимавшие рукоять, и диск световой пилы погас. Подхватив с пола автомат, он пустил очередь в серебристую груду, за которой прятался Туран. Крючок попытался встать и снова рухнул в кровавую лужу. Атаман расстрелял половину магазина – пули не пробивали преграду, которая казалась непрочной и слабой. Туран высунулся, поднял пистолет, но энергион вздрогнул сильней, и его пуля ушла далеко вверх.
Макоту вдруг пробрала дрожь. Выходы закрывались, пол содрогался… Атаман вспомнил, как выглядит эта штука, в которой он находился, снаружи – она же едва держится над бездной! Дерюга завыл, и это окончательно смутило Макоту, он испугался, что сейчас обрушится в пропасть – вместе с добычей, мертвецами, вместе с шакаленком, его спутниками и вопящим помощником.
Макота выпустил остаток пуль из магазина; Туран снова рухнул за серебристый штабель, Белорус повалился на пол, закрыв голову руками. Подхватив с пола подкатившийся под ноги серебристый рулон, атаман швырнул его Дерюжке и крикнул:
― Держи крепко!
Помощник, схватив рулон, повалился на пол. Макота перепрыгнул через него и бросился к выходу. Придавив похожую на большой кастет рукоять, врубил светопилу и одним взмахом разрубил мембрану.
В стенах распахнулись круглые отверстия вроде небольших сопел, из них хлынули потоки мутной теплой слизи. Макота, нагнувшись и закрываясь автоматом, нырнул в разрез, проломился сквозь дрожащие края мембраны, которая из жесткой вдруг сделалась податливой и мягкой. Следом, прижимая к груди серебристый сверток, нырнул Дерюжка. Коридор извивался и вздрагивал, когда бандиты бежали по нему, откуда‑то били струйки маслянистого вещества, оно растекалось под ногами, световые пятна на стенах беспорядочно гасли и вспыхивали. Нутро энергиона то погружалось во мрак, то озарялось, рябило в глазах, ошалевший от всего этого Дерюга выл, не умолкая.
А потом где‑то внизу раздался скрежет, будто там сдвинулось что‑то очень, очень тяжелое.
Пробегая по залу с черными «зеркалами», Макота разглядел, что все изображения погасли, из круглых дыр в стенах текут потоки мутной жижи, смешиваются на полу, расползаются лужами, вскипают и дымятся.
Когда они достигли темной полости с протянувшимися от пола к своду жилами, раненный энергион начал успокаиваться – судорожная дрожь сделалась не такой заметной, из открывающихся там и сям сопел выплескивалось все меньше жидкости, и Макота, увидев рваную дыру над головой и клочок неба в ней, немного успокоился. Но тут же услыхал новый звук – скрежет и треск катящихся камней. Неведомо сколько сезонов громада провисела в неустойчивом равновесии над провалом, а теперь дрожь и толчки потревожили скалы под нею. Атаман вцепился в жилы, не обращая внимания на сочащуюся из них теплую слизь, стал карабкаться вверх. Позади хныкал Дерюжка – боялся ослушаться и бросить свою ношу, но еще больше боялся отстать, оказаться в одиночестве. Нутро гиганта сделалось опасным и чужим, здесь Дерюжку били, в него стреляли, поливали вонючей дрянью, трясли и толкали… Его переполнял страх – и перед потревоженным энергионом, и перед атаманом.
― Макота, помоги! – взвыл бандит. – Руку! Дай руку!
Услыхав, как где‑то вверху затопали сапоги, он вцепился в склизлую жилу и повис. Соскользнул на пол, подпрыгнул и повис снова. Сверток мешал, но Дерюжка все никак не решался бросить его. Наконец догадался швырнуть наверх, в дыру над головой. Снова подпрыгнул. Вылез, подхватил добычу.
Макота бежал к скалам. Камни под чудовищным весом энергиона дробились, сыпались в пропасть, грохотали, порождая лавину. Дерюжка, втянув голову в плечи и обеими руками прижимая сверток к груди, помчался за хозяином, который уже перемахнул на склон. Из‑под сапог Макоты вывернулись булыжники, поскакали вниз, атаман присел, хватаясь за скальный выступ, утвердился на склоне. Дерюжка прыгнул следом и распластался на камнях. Он тяжело, с присвистом дышал, кашлял и перхал. Переведя дух, бандиты стали взбираться по склону, а за спиной грохотал и ревел обвал, все больше камней падало в бездну, шум нарастал.
Атаман вскарабкался на плато, отшвырнув автомат, растянулся на камнях. Рядом шлепнулся рулон серебристой пленки, показались ободранные ладони Дерюги. Над обрывом возникла взлохмаченная голова – и тут скалы застонали. Скрежет и визг возвестили о том, что энергион покинул насиженное ложе и сползает вниз по склону. Грохот все нарастал – и вскоре огромная машина полетела вниз, скребя склоны боками.

Глава 3

Белорус сумел подняться на четвереньки уже после того, как Макота скрылся. Протер глаза и уставился на Турана, который, склонившись над Крючком, пытался перетянуть обрывками рубахи рану на торсе.
– А это кто?
– Человек, – ответил Туран, безуспешно пытаясь унять кровь.
– Ох, и приложили меня… – пожаловался рыжий, – до сих пор трясет. Как будто пол под ногами ходуном ходит…
Подковыляв к Турану, он протянул свернутый бинт.
– На, вот, этим человека своего перевяжи. Сейчас я мазь найду… Уф‑ф, никогда такого не было, прямо всего меня трясет!
– Это не тебя трясет, а энергион. Из‑за твоих гранат.
– Да брось, подумаешь, пару гранаток засадил… Ну, не пару, а пять. Так меня же едва не прикончили!.. Что ты сказал? Не меня трясет, а… Так бежать надо! Давай валить отсюда, мы ж над пропастью, язви ее в подмышку! Там же лететь сколько вниз… Бездна натуральная. Бежим, говорю, бросай этого человека!
Туран, не отвлекаясь на болтовню, наматывал бинт. Из‑за мембраны донеслись приглушенные голоса – Ставридес звал его.
– Мы живые, здесь мы! – прокричал Белорус. – Сейчас выйдем!
– Я открою эту мутантскую дверь! – проорал Ставро. – Сейчас!
Удары в мембрану звучали глухо – бородач бил кулаками, таранил плечом, но удивительный, с виду такой податливый, некрепкий материал даже не трещал, лишь едва заметно вздрагивал. А еще он издавал вибрирующее гудение, словно бубен.
Что‑то неразборчиво крикнула Макс.
– Что? – голос Ставро звучал с одышкой, он запыхался, это даже из‑за перепонки было слышно.
– …Сейчас свалится! Скорей! – когда бородач перестал бросаться на дверь, голоса донеслись отчетливей.
– Эй, внутри, отойдите, я буду стрелять! В стороны от двери!
– Не надо! Бесполезно! – успела выкрикнуть Знаток, и потом раздались выстрелы.
Туран подхватил Крючка, поволок к выходу. Лопоухий отчетливо произнес:
– Геда. Здравствуй, брат. Я знал, ты за мной придешь.
Белорус с возрастающим удивлением глядел, как вспухают и тут же опадают округлые вздутия на мембране там, куда ударяли пули. Потом его осенило.
– Борода, не стреляй! Постой!
Тим поднял продолговатый шершавый предмет – тот, который случайно подвернулся под руку в схватке с Маликом. Сжал ладонью. Ничего не произошло. Тим нахмурился, попробовал еще раз. Туран опустил Крючка, который прошептал:
– Геда… я тоже…
– Что ты делаешь? – спросил Туран у рыжего.
– Погоди. – Белорус перехватил трофей по‑другому, сдавил – и тогда из ладони его выстрелил язык голубоватого света, похожий на клинок небольшого ножа.
Тим с победным воплем полоснул светящимся лезвием по мембране, и она легко разошлась под этим ударом. Белорус ударил еще раз – сверху, потом снизу, и оттянул разрезанные лохмотья. Распахнулись сопла рядом с проемом, брызнули струйки тягучей клейкой жидкости. Белорус, прикрывая лицо рукой, кивком указал Турану на выход. Тот подхватил обмякшего Крючка, поволок наружу.
– Чем ты ее? – удивленно спросил Ставро, который до сих пор не мог отдышаться после схватки с мембраной.
– Скорей! – позвала Знаток, стоявшая в десятке шагов дальше по коридору. – Здесь все нестабильно, помните: мы висим над ущельем.
Туран протиснулся мимо Ставро.
– Кого ты принес? И где этот болтун?
– Я здесь! Здесь я! – Белорус показался в прорехе, волоча три рулона серебристой пленки. – Чего уставился? Помогай!
– Такие же лежали у входа, – буркнул Ставро, но сверток принял.
Потом они молчали, берегли дыхание. Туран, хотя его ноша была тяжелей, чем у спутников, быстро догнал Макс. Коридор дрожал и вздрагивал, светящиеся пятна то и дело гасли, казалось, пути не будет конца… Показался зал с прозрачными коконами, за ним новый коридор. Отросток, сквозь который они проникли в энергион, искривился еще сильней, он уже прогибался под гигантской тяжестью, и было слышно, как ворочаются и скрипят валуны под ним. В стенах беспорядочно открывались круглые сопла, брызгало маслянистое вещество. Туран поскользнулся, выпустив Крючка. Ставридес молча оттолкнул его, схватил раненого сам, забросил на плечо и сунул Турану серебристый сверток.
Когда они пробегали по камере с образцами, Макс споткнулась и упала, придавив черный стержень с серебристой колбой внутри, которым Белорус советовал ей мешать кашу. Из стержня полилось тусклое свечение. Луч имел коническую форму, внутри воздух слегка дрожал, и очертания предметов позади луча ломались. Турану показалось, что внутри потока стремительно проносятся световые кольца, дрожат и пульсируют. Конус уперся в штабель серебристых рулонов – и вдруг они взлетели в воздух. С другой стороны стержня заметно не было, но в полу там появилось отверстие, оттуда с шипением выступила пузырящаяся масса.
― Вставай! – Ставро бросился на помощь Макс.
Белорус, опередил его, подхватил женщину и поставил на ноги, едва не выронив при этом свою добычу. Парящие под потолком рулоны с грохотом и шуршанием посыпались на пол, но на них никто уже не глядел, беглецы спешили к выходу, потому что теперь энергион пришел в движение – скалы больше не держали его.

* * *

Свет внутри отростка погас, когда впереди уже был виден белый овал прохода. Отросток сплющился, окончательно потеряв круглую форму. Туран, пригнувшись, первым нырнул в опасно сузившийся проем – и очутился на камнях. Крошились и трескались валуны под отростком, обломки с грохотом катились вниз, на дно ущелья.
В проеме показалась голова Крючка, бледное лицо и красные оттопыренные уши. Ставро и сам был достаточно крупным, узкое отверстие оказалось для него существенным препятствием, а уж с такой ношей он и вовсе застрял. Туран, отшвырнув сверток, подхватил лопоухого, потянул, рванул на себя, затем подал руку Ставро, который, тяжело дыша, полз на четвереньках. С помощью Турана бородач выбрался наружу и откатился в сторону, чтобы освободить проход. Звук его дыхания напоминал работу больших кузнечных мехов – пробежка с Крючком на плече далась Ставро тяжело.
Отросток энергиона затрещал, когда чудовищная туша пришла в движение. Из совсем сузившегося прохода показалась рука Макс, и Туран вцепился в нее. Женщина задергалась – и вылетела из прохода, как пробка из бутылки, прижимая к груди добычу: черный стержень с серебристой колбой и ремень с подвешенными на него кошелями.
Отверстие превратилось в узкую щель, куда и ребенок не пролезет. Туран и Ставро склонились над ним, а в щель вдруг просунулся конец серебристого свертка. Они дернули его, вытащили наружу, Туран крикнул: «Лезь сам!» – но вместо рыжего в щели показался другой сверток. Противоположный край энергиона уже скользил вниз по горному склону, вздымая тучи пыли и увлекая лавину камней. Обращенный к беглецам отросток начал задираться к нему, освобождаясь от нагрузки, принимая при этом прежнюю округлую форму. Туран закричал, что‑то пискнула Макс, взревел Ставро. Белорус не показывался. Когда конец отростка поднялся еще выше, над ним мелькнула рыжая голова. Тим карабкался наружу, выдираясь из щели, а пол под ним кренился все круче и круче. Белорус прыгнул. Он тоже что‑то орал, но голос тонул в грохоте рушащихся валунов.
Белорус, дрыгнув в полете ногами, описал дугу и упал на Турана и Ставро. Потом они и Макс встали у края скального выступа, глядя вниз. Энергион и камни скрылись в облаке пыли, закрывшем дно пропасти.
Грохот вскоре пошел на убыль, но тучи пыли продолжали расти, поднимались.
– Дались тебе эти свертки! – проворчал вдруг Ставридес и от переизбытка чувств так хлопнул Белоруса широкой ладонью по спине, что рыжий чуть не сверзился вниз.
– Я добычу берег! – как ни в чем не бывало, откликнулся Белорус. – А то, что же, с пустыми руками из такого похода возвращаться? Видал, эти, которые на нас напали, они такой сверток уволокли, ну, а я чем хуже? Если какой‑то бандит получает добычу, значит, мне должно перепасть втрое, так‑то!
Потом он поглядел на Знатока и решительно добавил:
– И уж это точно мое! Никто не наложит лапу на добычу, которую я вынес из мрака и разрушения.
Макс бледно улыбнулась.
– Ты же мог там остаться, упасть вместе с энергионом, – заметил Туран.
Рыжий в ответ подбоченился и объявил:

Тим Белорус не пропадет,
Поверьте, я не вру!
И если он дыру найдет,
Пролезет он в дыру!

Бородач смерил рыжего взглядом и снова посмотрел вниз, где клубились серо‑рыжие облака пыли.
– Все пропало, – произнес он. – Энергион… Все тайны, которые там были. А я так многого ждал от этого похода!
Макс, глядя с обрыва, сокрушенно вздохнула.
– Это уж точно, борода, – согласился Белорус, – маловато добычи. Но зато все мы уцелели. И кое‑чем все же разжились. Смотри на жизнь проще: мы живы и с добычей, что еще нужно для счастья?
Качая головой, Ставридес оглянулся на лежащего позади Крючка.
– Тур, кто это вообще такой? Как‑то он не похож на хозяев энергиона… Скорей уж, на тех бандитов, которые залезли с того края.
– Он из банды Макоты, – согласился Туран. – Но он… Не знаю, как объяснить. Он не с ними. Помнишь, как ты нашел меня в пустыне? Я сбежал, атаман послал за мной погоню, и Крючок мог меня застрелить – но не стал. Я обязан ему жизнью. Тебе, потому что ты взял меня на «Крафт», но прежде – ему.
– Крючок, значит… Ладно, я тащил его по тому коридору, теперь сам поволочешь его на «Крафт».
Туран отвернулся от пропасти, присел над раненым и стал поправлять бинт. Позади Макс сказала:
– Надо лететь.
– Лететь! – воскликнул Ставридес. – Это если удастся поднять «Крафт». Не забыла, в каком виде мы его оставили?
Пока они карабкались вверх, Белорус, как обычно, болтал за двоих. В основном его речи сводились к тому, что маловато добычи удалось взять, но хорошо уже, что живыми возвращаются, и что жизнь – добыча хоть куда, самая лучшая добыча, которую только может получить человек. Вообще‑то, не начни рыжий палить гранатами из «хорька», энергион бы не обрушился, однако Белорус был не способен испытывать стыд или смущение. Да и сожалеть о произошедшем он, кажется, не умел.
Снизу «Крафт» был едва виден, его заслоняли скальные зубья, а когда поднялись выше, взгляду открылась печальная картина: скалы частично смяли гондолу, служившие шпангоутами брусья потрескались и согнулись. Расшевелить скалы, вцепившиеся в «Крафт», казалось невозможным.
– Если бы приподнять… – безнадежно пробормотал Ставро. – Нужно что‑то придумать.
– И придумать скорее, – добавила Макс. – Наверное, ты уже забыл: меня ждут в Херсон‑Граде.
– Обед подгорает, – ехидно добавил Белорус.
– Ставро, пожалуйста! – не обращая на него внимания, повторила Знаток. – Мне, в самом деле, нужно поспешить. Очень нужно!
Ставрид ее только головой покачал, разглядывая скалы, сжавшие «Крафт».
– Я не шучу, – к удивлению Турана, голос Макс дрогнул.
Женщина что‑то еще говорила, Ставридес хмурился и тискал бороду, Белорус ехидно скалился… А Турана вдруг осенило – он вспомнил, как взлетели рулоны в камере с образцами. Что тогда произошло? Макс упала и придавила длинный черный стержень… из раструба ударил поток излучения, которое заставило взлететь штабель серебристой ткани… Что случилось потом? Макс поднялась, и тогда инструмент отключился. Почему он сработал? Потому что женщина прижала какую‑то кнопку или рычаг, скрытый под черной поверхностью?
– Мы можем попробовать, – торопливо заговорил он. – Эй, хватит ругаться, послушайте меня! Помните, когда мы бежали через зал с этими упакованными штуками, они взлетели?
– Я не заметил, – буркнул Ставро, – я твоего Крючка тащил. Но продолжай.
– Тот человек, или кто он… Ну, скелет там, в коридоре – он не успел к пузырям, потому что работал с добычей, то есть с этим… образцами, – Туран говорил быстро, мысли опережали слова. – Он складывал упаковки в штабеля. При помощи этой черной палки поднимал и перемещал их. Понимаете? Двигал, переставлял их. А там ведь были и здоровенные мешки. Может, этот инструмент сумеет приподнять «Крафт»?
Ставридес лишь рукой махнул на такое нелепое предложение, а Белорус заметил:
– Да ну, тяжелый он совсем. Хотя, конечно, попробовать нам никто ведь не мешает, верно? Ну‑ка, дай мне эту штуку…
Рыжий протянул руку к Макс, но она отступила на шаг.
– Не обижайся, но что‑то мне не хочется тебе это отдавать.
– Ну, так пусть Туран попробует, раз это его идея.
Макс покачала головой и отступила еще на шаг. Наведя раструб на валун внушительных размеров, стала так и этак тискать его. Ничего не происходило.
– Ты осторожней, – сказал Туран. – Из другого конца может пойти отдача.
– Я помню. – Макс сосредоточенно тыкала в разные точки, зажав стержень под мышкой, поворачивала его, силясь нащупать кнопку, рычаг или что‑то похожее, прикусив губу и досадливо морщась.
– Дай попробовать Турану, – повторил Белорус, – а лучше дай мне. И еще, ты зря ищешь кнопку.
– Зря? – Она сдула прядь волос со лба. – А что же управляет этим… Этим инструментом?
– У тех беловолосых ребят явно другой принцип. Вот постарайся понять: их приспособления как животные. У них нет отдельных частей, они цельные, нужно только правильно придавить. Я еще с самого начала заприметил, те остатки на полу – они были как мертвецы, из них кости торчали, понимаешь? Разложились мертвяки, будем говорить, сгнили. А этот инструмент сохранился получше, он и теперь живой. Живой, понимаешь? Нужно нащупать что‑то под шкурой. Ну, как маниса погладить. Видела, как справный возчик ящера погладит, а тот шипит, спину гнет, а после быстрей скачет? Так и здесь. И придавить сильней нужно, не твоим пальчиком. Тут мужская рука нужна.
– Знаток, ты сама говорила, что у нас мало времени, – напомнил Ставро.
Макс попыталась еще несколько раз и, хмурясь, передала инструмент Турану. Он повернул черный стержень так, чтобы конец, где была закреплена серебристая колба, глядел в пропасть. Прикрыв глаза, стал вспоминать, как Макс упала во время бегства и что она тогда могла прижать. Руки заскользили по шершавой поверхности, поглаживая ее, нащупывая едва ощутимые выпуклости и впадины, узелки, похожие на мышцы уплотнения, слегка перекатывающиеся под шкурой.
Макс вскрикнула, ахнул Белорус, и Туран раскрыл глаза. Каменюка, в которую он нацелил раструб, висела в воздухе без всякой опоры. Черная штуковина едва заметно вибрировала в ладонях, от раструба протянулся конический луч, внутри которого бежали дрожащие световые круги.
Серебристое вещество в колбе под решетчатым кожухом кипело. Тонкий вибрирующий звон растекся вокруг. Туран повел раструбом в сторону, светящиеся круги побежали быстрее, конус излучения с замершей на конце каменной глыбой качнулся. Валун завис над бездной, где оседали серо‑рыжие облака, и когда Туран ослабил хватку – обрушился вниз.
– Вот это дело! – вскричал Белорус. – Ай да инструмент! Ну, теперь полетим!
Ставро кивнул с некоторым облегчением – все же, хотя они не успели толком обследовать энергион, добыча обладает заметной ценностью. Макс хмурилась и терла лоб, вряд ли она ожидала такого результата. А может, задумалась о делах, которые призывают в Херсон‑Град? Турану же хотелось одного – скорей испробовать инструмент и свое неожиданно обнаружившееся умение обращаться с ним на термоплане. Хватит ли сил у черного стержня, чтобы поднять «Крафт»?
Ставро быстро осмотрел свою машину, наскоро привел в порядок швартовочный трос с лебедкой. В гондолу перенесли Крючка, который тяжело дышал и звал Геду, но в сознание по‑прежнему не приходил. Все суетились, мешали друг другу, больше других волновался Ставридес.
Наконец приготовления были завершены, хозяин «Крафта» занял место за штурвалом и врубил двигатель, который затрещал, погнал подогретый газ по трубам… Озабоченное бородатое лицо показалось в иллюминаторе, Ставро кивнул. Макс сказала:
– Начинай, Тур.
Туран давно уже присмотрел подходящее место, теперь он занял позицию и поднял черный стержень.
Пальцы сами нашли нужные выпуклости. По черной шкуре прошла дрожь, передалась стиснутым ладоням, внутри скрытой под сетчатым кожухом колбы мягко засветилось серебристое вещество. Конус искажения уперся в поперечный брус между емкостями, побежали световые кольца, все гуще и ярче… Раздался громкий скрип, «Крафт» качнулся, зашевелился в каменных тисках, посыпались обломки. Туран осторожно повел раструбом вверх… и термоплан приподнялся! От волнения ладони дрогнули, «Крафт» снова покачнулся, Ставро что‑то прокричал, его раскрасневшееся лицо снова показалось в иллюминаторе, но дело было сделано, и Белорус замахал сорванной с головы банданой, перепачканной в крови. Термоплан, мягко покачиваясь, пошел вверх. Туран боялся разжать руки – вдруг свалится? Он сосредоточился на том, чтобы луч смещался очень плавно, упираясь в поперечную балку между баллонами. Ему казалось, что черный стержень в руках стал немного тяжелее, словно вес термоплана частично передался на инструмент.
Опомнился Туран, когда Белорус дернул его за рукав и прокричал:
― Давай на борт! Хватит!
Знаток уже карабкалась в гондолу, и Тим побежал помочь ей. Туран, отключив инструмент, заметил, что сзади – там, куда глядела его тыльная сторона – в камне появились глубокие борозды. Вообще‑то, он старался направлять раструб так, чтобы позади ничего не оказалось, но, видимо, увлекся, а может, дернулся, когда Белорус схватил его за рукав.
Осторожно прижимая к себе стержень, Туран поспешил за остальными.
Они торопливо загрузились в гондолу, и Ставро повернул штурвал, направляя термоплан через огромный разлом, на дне которого исчез энергион.

Часть вторая
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 4

И только поднявшись на обрыв, только увидев «Панч», Макота вспомнил, когда в последний раз чувствовал себя так же. Он был совсем мальчишкой, когда убил отца. Старый забулдыга, вселяющий ужас в жену и сына, работал сторожем на шахте, у которой приютился забытый всеми городок. Грязные пески восточной Пустоши со всех сторон наползали на покосившиеся домишки, на кривые улочки, поросшие бурьяном огороды, на загоны со свиньями и жалкую лужу, лишь по недоразумению именуемую прудом. Отец приходил домой под утро, всегда пьяный и злой, он вытаскивал жену с сыном из кроватей, орал на них, размахивал кулаками и часто принимался бить, и ссадины потом не сходили декадами, и мальчишки на улицах дразнились: «Мак‑Синяк!»… Макота был щуплым, хилым из‑за постоянного недоедания, с бледным землистым лицом и кругами под глазами – мокрица, личинка ползуна, а не ребенок. И вот как‑то, после того, как отец выбил ему зуб, в груди юного Макоты словно что‑то порвалось. Там стало как‑то очень пусто и холодно, и Макота, не думая вообще ни о чем, ведомый будто чужой волей, взял со стола ржавый нож, занес над головой двумя руками и с размаху всадил в рыхлую от дешевого пойла печень папаши.
Сквозь закрытое мутной пленкой окошко лился серенький предутренний свет. Мать забилась в угол и тихо подвывала, безумными глазами наблюдая за сыном, который стоял над телом, распластавшимся посреди темной комнаты. А он вытащил нож, вытер о драное покрывало, огляделся… и понял, что сделал.
А еще понял: отца больше нет. Конец побоям. Конец дикому, животному ужасу, когда ты забился под кровать, а сверху ревет пьяная скотина и визжит мать.
Конец старой жизни.
Он сунулся в кособокий кухонный шкаф, где лежали остатки ужина: пара сухарей да ломоть соленой собачатины. Завернул их в грязное полотенце и повернулся, услыхав скрип гнилых досок.
Мать подбиралась к нему, вытянув перед собой тощие руки, растопырив пальцы с грязными ногтями.
– Назад! – показав ей нож, Макота по‑волчьи оскалился.
Она отпрянула, споткнулась о тело и повалилась на пол. Поднявшись на четвереньки, обхватила труп и завыла: «Петрооо… Петрооо…» Глаза ее стали совсем безумными.
– Подойдешь – зарежу, – предупредил Макота и стал собираться.
Времени на это ушло немного – кроме обносков, которые были на нем, мальчику принадлежала только засаленная драная куртка с отцовского плеча да ремень с красивой металлической пряжкой, который Макота украл на городском базаре в начале сезона ветров.
– Ты убил его! Убил! Убил! – выла мать. – Ты отца родного… батю свово…
– Дура, – перебил Макота презрительно. – Если б не я его, он бы нас обоих кончил.
– Уби‑ил! – не слушала мать.
Макота подпоясался ремнем, сунул за него нож, накинул куртку, спрятал в карман сверток с едой, в другой – бутылку с остатками пойла, которую со службы принес отец, взял еще флягу с водой. Подумав, шагнул к трупу. Мать выла и раскачивалась на четвереньках. Макота стащил с головы отца соломенную шляпу, расправил поля, надел – и вышел из хибары, где родился и вырос, бросив напоследок:
– Наружу не суйся, тоже пику получишь.
Он знал: мать напугана так, что вряд ли станет звать на помощь раньше, чем окончательно рассветет, а к тому времени Макота уйдет далеко. Да и не будет никому до него дела в этом поселке на задворках Пустоши с его почти выработанной шахтой, двумя десятками жалких хибар, покосившейся кнайпой и свиньями, роющимися в грязи вместе с детьми. У матери нет денег, чтобы назначить награду за поимку сына – ни денег, ни патронов, ни выпивки, ничего, что могло бы заинтересовать местных, – а раз так, то и погони не будет.
А потом был покосившийся плетень, обозначающий границу поселка, пустырь со свалкой, грязные барханы и дорога, уходящая к горизонту, и далекий вой панцирников, и первый в жизни Макоты рассвет в Пустоши. Он шел, сам не зная куда, ощущая приятную тяжесть ножа за ремнем и свертка с едой в кармане… не шел – летел, как на крыльях. Он понимал, что больше никогда не вернется в поселок, никогда не увидит опостылевших рож местных обитателей, как и залитого чахоточным румянцем лица матери. Он шел, а вокруг лежала Пустошь, и солнце поднималось над горизонтом, и маленький Макота знал: впереди его ждет много чего. Много интересного и хорошего.
И еще он понял тогда, раз и навсегда понял: легче всего решить проблему, убив того, кто ее создает. Именно так он и стал поступать впоследствии. Вскоре, чтобы разжиться едой и парой медяков, ему предстояло убить одинокого бродягу, а после мальчик едва не прирезал старика‑фермера, но это было уже после, а тогда заскорузлая, маленькая, грязная душа Макоты пела – и рвалась навстречу встававшему над горизонтом бледному солнцу.
Пела она и сейчас, когда атаман поднялся на каменную насыпь, отделяющую провал от расселины, в которой прятался «Панч». На Макоте была броня, пальцы крепко сжимали ребристую рукоять световой пилы, на ремне висел нож, на плече – омеговский автомат… Атаман был непобедим. Могуществен. Вечен!
И Пустошь, как и тогда, лежала перед ним – далеко, за границей Донной пустыни, но все же совсем близко… Лежала, томно раскинувшись, и ждала, пока Большой Макота придет и возьмет ее. Подчинит. Сделает своей. Всю ее, от горизонта до горизонта.
– Земля до горизонта, – произнес он хрипло. – Моя.
– Что, хозяин? – донеслось сбоку озабоченное, и Макота поморщился. – Что ты сказал? Вона Захар, вижу его, а танкер уже потух, а? Так, может, пошныряем в нем, глядишь, найдем чего – вдруг там автомат еще один…
– Не мельтеши, – бросил Макота. – Иди, проверь танкер.
– Слушаюсь!
Дерюжка положил длинный серебристый сверток на камни и бросился по насыпи, но атаман ухватил его сзади за воротник, дернул к себе и добавил:
― Что найдешь – мне сначала покажешь, понял? Не вздумай утаить чего. И быстро давай, чтоб раз‑два – и здесь уже был!
– Как можно, хозяин! – всплеснул руками молодой, вывернулся из‑под руки и заспешил прочь.
Из‑под ноги его полетел камушек, и Захар, копающийся в капоте «Панча», поднял голову.
Полулежащий у костра Стопор схватился за обрез, но потом бандиты узнали атамана и расслабились.
– Ну что, хлопцы? – крикнул Макота, и оба снова напряглись, заслышав в голосе хозяина горячечные нотки. – Повоюем теперь?!
Подхватив сверток, он на заду сполз по камням и пошел вокруг «Панча».
– Гляжу, вытащили его.
– Вытащили, – ответил Захар, слазя с подножки. – Лебедку чуть не сломали. Что с тобой, Макота?
Он встал перед хозяином, с подозрением заглядывая в глаза, посверкивающие шальным свирепым огнем.
– Со мной‑то? Да ниче. А что такое?
– Да ты вроде… ну, вроде выпил. Дерюгу вижу, а где Малик?
Стопор подошел к ним, положив обрез на плечо. Второе стягивала повязка.
– Малик… – атаман махнул рукой за спину. – Внизу остался. Насовсем.
– Что‑то там грохотало недавно, – припомнил механик. – Земля тряслась.
– Грохотало, потому что эта… Большое это, которое там висело, обвалилось. А Дерюга щас вернется, в танкер пошел глянуть, мож чего осталось.
― Я уже г‑глянул, – возразил Стопор. – В‑все забрал. О, л‑летит!
― Че? Где? – Макота развернулся.
Стопор стоял возле пролома, оставленного в камнях кабиной самохода.
– Д‑дирижаба летит.
– Уже?! – Макота бросился к нему, оттолкнув, выглянул. На другой стороне разлома летающая машина медленно поднималась наискось от склона.
– А‑а! – взревел Макота, бросаясь обратно. – Отсюда не добьем… Захар, машина на ходу?!
– На ходу‑то – на ходу, но… – начал тот.
– В кабину – быстро! Заводи! Упустить шакаленка мы не должны!
– Да работы еще полно, ремонта… – Захар не договорил, Макота вцепился ему в шиворот, развернул грузную тушу к самоходу и дал пинка под зад.
– Да ты совсем ошалел, Макота?! – возмутился механик.
– Заводи, сказал! Стопор – собирай вещи!
Стопор, сунув обрез за ремень, поспешил к костру, возле которого лежала скатка, стояли чайник и чугунок с остатками похлебки.
– Стопор, ящщык со струментом не забудь! – сипло крикнул Захар и, дохнув от натуги перегаром на всю расселину, полез на подножку.
Макота, запрыгнув в кабину с другой стороны, уселся, положил сверток у ног и рванул рукоять на конце свисающего сверху тросика. Хрипло, угрожающе взревел гудок. Заскрипели ржавые пружины сидушки под объемистым задом механика, зарокотал двигатель, что‑то задребезжало под ногами.
– Ремонт ему потребен! – просипел Захар и вытащил из‑под сиденья бутыль, наполовину полную чем‑то мутным.
– И где ты выпивку всегда берешь? – изумился Макота, пододвигаясь, чтобы впустить в кабину сопящего Стопора, который, помимо скатки и чугунка с чайникомволочил еще большой железный ящик с инструментами. – Некроз тебе в печень – ехай уже! Вон они летят, отсюда вижу!
– Так ведь Дерюжка…
– Гони, сказал! Поворачивай!
– Тут не повернуть, задом надо!
– Ну, так задом гони!
Над вершиной каменной насыпи показался «Крафт», вылетающий из разлома. Макота снова дал гудок. «Панч» тронулся назад; Захар, сунув вставшему за сиденьями Стопору бутыль, распахнул дверцу и высунулся, вцепившись в руль одной рукой, оглядываясь. Он плавно поворачивал баранку, чтобы «Панч» не цеплял бортами камни. Самоход пятился, взревывая двигателем, на горку, прочь от остова танкера с черной дырой на месте башни. Оттуда показался Дерюжка, увидел, что происходит, выскочил и с воплями, которые едва доносились сквозь шум мотора, устремился следом.
– Х‑хозяин, а как ты собираешься п‑по дирижабе ракетами? – спросил Стопор. – Она р‑разве железная?
Макота уже и сам раздумывал – засечет елетроника дирижабу или нет? Атаман не помнил, как оно было прошлой ночью, когда они подъехали к разлому, слишком тогда все круто завернулось с этими танкерами, слишком быстро происходило. Должно ведь там что‑то железное быть на борту, а? Но, с другой стороны, если оно небольшое совсем, так тарелка на крыше «Панча» может его и не засечь.
– Захар! – окликнул он. – Слыхал вопрос?
― Не знаю я! – крикнул в ответ механик. – Не мешайте!
«Панч» поехал быстрее, и Макота нажал на кнопку под монитором перед собой. Впереди Дерюжка споткнулся, упал, вскочил и помчался дальше, размахиваяруками. «Панч» преодолел большую часть расселины – вот‑вот выберется наверх.
Монитор озарился зеленым, загорелась прицельная сетка с двумя кругами, и точками, обозначающими взорванные танкеры. В той стороне, где летела дирижаба, на экране ничего не было. Может, потому что самоход еще слишком низко, а если выехать из расселины…
Макота распахнул дверцу, край ее заскреб по каменной насыпи.
Дерюжка, добежав до «Панча», поднырнул под дверцу и взлетел на подножку.
– Макота, что же вы без меня?! – с детской обидой завопил он, вваливаясь в кабину. – Куда ж вы без меня?! Как это – без меня?!!
– Усохни, молодой, – отмахнулся атаман, напряженно вглядываясь в экран. – Хотели бы без тебя – я б не сигналил. Сядь и не маячь!
Тяжело дыша, Дерюжка протиснулся мимо Стопора и плюхнулся между атаманом и механиком, который закрыл дверцу со своей стороны и уселся обратно на сиденье.
– Ничего я не нашел в том танкере… – начал Дерюжка.
Макота перебил:
– Знаю! Заткнись!
– Все‑то ты знаешь, – удивился молодой. – А вот…
Макота, не глядя, двинул его локтем под дых, и бандит задохнулся, широко разевая рот.
Расселина закончилась, Захар сильно вывернул руль. «Панч» развернулся, механик затормозил, передвинул рычаг – самоход покатил прочь от провала.
– Вон они! – заорал Дерюжка, тыча пальцем в широкую щель между листами брони, сверху и снизу закрывающими лобовое стекло. Макота подался вперед, выглядывая – под краем верхнего листа показался «Крафт». Он, как и самоход, двигался от провала, но только намного выше.
Атаман вперил взгляд в монитор – нет, не видит елетроника врагов! Да и к тому же слишком высоко дирижаба успела забраться, если садануть по ней сейчас ракетой – взорвется, обломки на землю сверзятся, и конец шакаленку вместе с его дружками. Разобьются. Их‑тоне жалко, а вот шакаленок Макоте нужен живым: во‑первых, чтоб узнать, ради чего Гильдия его разыскивает и награду за него назначила, причем – за живого, не мертвого, а во‑вторых, чтобы убить его своими руками, чтоб видеть, как подыхает мразь фермерская… Хотя, ведь ежели убить его, так награды небоходской не видать! – сообразил атаман вдруг. И тут же решил: да и мутант с ней! Макота до сих пор помнил, каким уверенным выглядел Туран Джай прошлым утром на южном склоне разлома, как он протянул к атаману руку и будто бы сломал ему шею. Много о себе возомнил мальчишка, слишком много! И теперь Макоте очень хотелось увидеть смертельный испуг в глазах шакаленка – который, судя по всему, перестал уже быть шакаленком, но вырос не в шакала, вырос в волка – испуг, а после – видеть, как затухает в этих глазах жизнь и как они становятся стеклянными. Мертвыми.
А раз так – обойдусь без пятисот монет, решил Макота. Надо из фермера всю душу вытряхнуть, всю подноготную узнать, разведать, почему Гильдия его разыскивает, а после убить.
Или, может, покалечить чуть не до смерти – и полуживого продать небоходам?
Громкий стук о днище вылетевшего из‑под колеса камня вернул атамана к действительности. «Панч» катил мимо остова подбитого прошлой ночью танкера, приближаясь к окутавшему землю дымному облаку. Выше летел «Крафт», он медленно опережал самоход. А впереди…
– Медуза! – завопил Дерюжка, хватая хозяина за плечо.
Из дымной стены выпячивался большой, немного выгнутый кверху блин густой слизи, украшенный по периметру липкой сиреневой бахромой, в которой запутались человеческие и звериные черепа, кости, какие‑то железяки и диски от колес.
– Это та самая! – вопил Дерюжка. – Та, что самоход объела с людями! Помните, где шкелеты!
– А может, и другая, – перебил Захар. Подавшись вправо, он глянул на монитор перед Макотой. – Не видит елетроника… Нет, видит железячки в щупалах ее, но они маленькие совсем, потому плохо видит.
На мониторе возникла россыпь едва заметных световых крапинок – больше десятка, вытянувшиеся узким овалом, они мерцали, исчезая и возникая вновь, и светлели по мере того, как медуза приближалась.
– П‑пальнет елетроника в это? – спросил Стопор из‑за сидений.
Захар облизнулся, рявкнул: «Дай бутылку!», обернувшись, вырвал ее из рук бандита и приложился к горлышку. В несколько глотков опустошив, швырнул под ноги, снова обеими руками вцепился в руль и крикнул:
– Не пальнет! Малые цели слишком и много их, как ей разобраться, куды палить? Хотя…
Медуза полетела быстрее, бахрома ее закачалась. Объезжая подорванный танкер, «Панч» немного повернул и теперь ехал не прямиком к дымному облаку – и чудище тоже было не прямо по курсу, а немного левее.
– Э, а что если она и нас сейчас, как те шкелеты… – забеспокоился Дерюжка. – Макота, что если облапит нас… Эта… облепит, говорю, машину, да как начнет разъедать кислотой своей? Тикать надо!
Мимо хозяина он сунулся к дверце, попытался раскрыть, но получил мозолистой ладонью по лбу и упал обратно на сиденье.
– Я те тикну! Сидеть на месте и без паники, молодой! – приказал атаман. – Захар, ежели сигналы слабые и все в кучке такой мигают, так куда ракеты полетят?
– В кучку эту, – ответил механик.
– Ну, так рули на нее!
– Ты топи на полную, Захарик! – добавил молодой. – Он же рядом совсем!
Исполинская медуза, способная своим слизистым туловом накрыть весь «Панч», и впрямь была уже совсем близко. Механик крутанул руль, направляя самоход прямиком к чудовищу.
– Взлетает, тварюка, – пробормотал он.
– Это нам и надо. – Макота ударил указательным пальцем по одному из тумблеров под зеленым монитором.
Медуза поднималась, радужные пятна и завихрения переливались в мягком влажном теле, истекающем зеленоватыми кислотными струйками. Колыхалась бахрома с костями и всякой рухлядью.
Самоход дернулся, когда вверху взвыла ракета. Она врезалась в бахрому, пробила ее и ударилась во что‑то железное, запутавшееся в сиреневых отростках.
Взрыв полыхнул так ярко, что даже сквозь смеженные веки ослепил Макоту. И громыхнул так громко, что оглушил сквозь прижатые к ушам ладони. Стопор с Захаром тоже успели закрыть глаза и уши, а вот Дерюжка не успел.
Макота раскрыл глаза и сквозь плавающие перед ними радужные пятна разглядел, как слизистый блин проливается на землю кипящим ядовито‑зеленым дождем, как падают запутавшиеся в бахроме кости и железки. В мгновение ока от чудовища просто ничего не осталось – все оно превратилось в жидкость, которая шипела и пузырилась, впитываясь в ил.
– К‑капот горит? – спросил Стопор.
– Не горит, – возразил Захар, тормозя. – Дымится только.
Железная поверхность исходила сизым маревом – часть кислоты попала на нее, начисто смыв грязь вместе с ржавчиной.
– Мы вроде под кислотный дождь угодили, – заметил Макота. – Дерюга, а ну проверь, шины целы? Дерюга!
Все посмотрели на молодого – тот раскачивался, широко разинув рот, одной рукой тер левое ухо, а другой – правый глаз.
– Дерюжка! – Захар пихнул его в бок.
Дерюжка просипел:
– Оглушило… Оглушило меня, хозяин! Макота, где ты? И ослепило – не вижу ничего! Беда, ослеп я! Хозяин, не вижу тебя! Ослеп и оглох, как же я теперь?!
– Так, я сам гляну, – решил атаман и, распахнув дверцу, встал на подножке.
Дирижаба летела прочь. На земле впереди появилось зеленоватое болотце, из пузырящейся жижи выступали черепа, торчали кости и ярко поблескивающее, будто начищенное железо. Колесо справа оказалось цело, Макота приказал: «Не высовываться пока», спрыгнул и обошел болото. Из кабины доносились причитания Дерюжки, Захар покрикивал на него.
Второе колесо тоже было цело, и атаман вернулся обратно, но прежде чем залезть в машину, забрался на подножку, уперев руки в бока, поглядел вслед дирижабе. Она уже стала смутным силуэтом в дымной мгле. Нет, сейчас не догнать шакаленка. Макота плюнул и полез в кабину.
– Хозяин, я тебя вижу! – вскричал Дерюжка, протягивая навстречу руки. – Вижу тебя!
– Ладно уже, отвали. – Макота отпихнул его.
– И слышу! – восхитился бандит. – Вот сейчас ты сказал: «отвали», а еще, кажись…
– Все, заткнулся! – распорядился атаман. – Захар, как машина, на ходу еще?
– Я ж тебе говорил: ремонт нужон.
– Ремонт… – протянул Макота. – Так… Стало быть…
Стопор, перегнувшись через плечо Дерюжки, спросил, тыча пальцем на сверток под его ногами:
– Эт‑то что?
– Стопорик! – обрадовался Дерюжка и обхватил Стопора за голову. – И тебя вижу, родной!
Бандит вырвался из его объятий, и молодой принялся тереть глаза кулаками.
– Значит так, хлопцы, – решил Макота. – Счас пока рулим дальше. Неохота мне возле дырищи этой торчать. Рулим до того самохода, ну, автобуса со шкелетами, помните? Как раз ночью уже возле него будем, там привал. Захар – чинишь, че там еще починить надо. Стопор – помогаешь ему. Не возле костра отлеживаешься, а помогаешь! А мы с молодым пока машину вот этой штукой, – он топнул по свертку, – обматываем. Да‑да, и не лупайте на меня глазенками. Это – броня.
– Вот это гибкое – броня? – не поверил Захар.
– Во‑во. Ее пули не берут, ясно тебе?
– Мы проверяли! – гордо добавил Дерюжка. – Ты что, самому Макоте не веришь?!
– Как же тогда на машине ее закрепить? – возразил механик. – Если пули не берут, так и отверстий в ней не пробить, чтоб, к примеру, винтами прихватить.
– Ниче, решим как‑нибудь.
– А потом куда, Макота? – спросил Дерюжка, преданно заглядывая в лицо хозяина красными распухшими глазами.
– Потом к Кораблю, а куда ж еще? Там наши хлопцы остались, надо забрать.
– А потом?
– Потом… – протянул атаман, в голове которого только‑только начал складываться план. – Знаю я одно местечко, куда мы потом поедем. Хорошее местечко.
– А с этими что? – Захар показал вслед дирижабе, окончательно пропавшей из виду, и все посмотрели вперед.
Макота не ответил. Про себя он уже решил: на время о шакаленке, ставшем волком, придется забыть. Не до него сейчас Большому Макоте. Пора становиться хозяином Пустоши.

* * *

По другую сторону гряды лежала равнина, покрытая иловой коркой. Солнце, перевалив зенит, заливало Донную пустыню жаркими лучами – все живое укрылось от него, и до самого края земли, насколько хватало глаз, не было видно движения.
Поначалу, когда удалось взлететь, Ставро приободрился. Он постукивал костяшками пальцев по штурвалу и бормотал, как станет ремонтировать «Крафт» – только бы дотянуть, вырваться из пустыни. Потом бородатое лицо стало сосредоточенным: Ставридес задумался о трудностях, с которыми придется столкнуться на пути к Херсон‑Граду.
Кроме хозяина «Крафта» никто пока не понял, что опасное приключение завершилось и начинается тяжелая скучная работа. Макс думала о своем, Тим Белорус болтал о том, как он дрался с бандитами и для чего, по его мнению, были предназначены те или иные приспособления в энергионе.
Теперь, когда на полу рубки уложили Крючка, там сделалось тесно, и Ставро велел:
– Вы двое, отнесите его на корму. Только пристегните ремнями, чтобы не свалился с койки.
Коридор насквозь продувался потоками воздуха – из‑за падения растрескались и сместились ребра каркаса, в плетеных стенках появились прорехи.
– А чем ты Малику голову разнес? – спросил Туран на ходу. Он шел первым, спиной вперед, удерживая Крючка за торс, а Белорусу достались ноги раненого. Рыжий скривился в досаде, услыхав вопрос, потом натянуто улыбнулся.
– Ага, ты видел мой знаменитый удар с правой!
– Не заговаривай мне зубы. Потом ты еще этой штукой проход нам резал. Такой нож из света… что это?
– Да так, безделушка, ножик. Ерунда!
Туран задом распахнул дверь, они внесли раненого и опустили на койку. Белорус за это время успел собраться с мыслями – и заговорил другим тоном:
– Как там тебя борода называет… Тур. Ладно, Тур, тебе я скажу. Так вот: мы все рисковали, повидали там всякое, чудеса эти все, опасности. Вот я – не жадный, я три мотка серебристой штуки схватил, чтоб на всех! Обо всех подумал, так? Я бороде предложу его «Крафт» упаковать в такую ткань, или как ее назвать, ее ж пуля не брала, понимаешь? Он будет летать, и никто ему не повредит, не подстрелит! И эту корзину тоже, не только емкости. Но ножик останется у меня. Давай так, мне ножик, бороде – серебристую штуку, а тебе черную палку, подъемник этот? Макс, конечно, больше всех досталось, ей ковыряться в этих игрушках – на целый сезон хватит загадок, а то и на два! А тебе подъемник, ты вон как с ним управляешься! Понимаешь идею мою?
– Боишься, чтоб Макс себе и ножик не заграбастала твой, – понял Туран. – Или Ставро. Он до сих пор на тебя сердит, что ты на «Крафт» тогда пролез.
Он поудобнее уложил Крючка, пристегнул ремнем. Кормовой отсек был расколот, сквозь прорехи виднелся безжизненный илистый ландшафт Донной пустыни, слоистые холмы и ложбины.
– В общем, ты со мной согласен, – заключил Белорус.
– Как хочешь, – Турану не хотелось спорить. – Допустим, я промолчу. Но Макс же точно вспомнит. Ставро стрелял в эту дверь, стрелял с нескольких шагов, но не мог пробить пулей, а ты открыл. Макс точно сообразит и захочет…
– Э, не нужно события торопить. Идем, поглядим, как дела у тех двоих. Макс ваша уже наверно по уши в находки свои зарылась и думать не думает, каким таким образом старине Белорусу удалось прорезать проклятую дверь и, как обычно, всех спасти.
Когда Туран с Белорусом возвратились в рубку, Макс и правда «по уши» погрузилась в изучение находок. Она сидела прямо на полу, напялив поверх растрепавшейся прически черные наушники, и очень сосредоточенно разглядывала найденный в энергионе яйцеобразный предмет.
Рыжий, толкнув Турана локтем, шепнул:
– Язвить ее в подмышку, таких баб я еще не встречал! Гляди, даже прическу не поправила! Другая бы сперва перепугалась, что выглядит зачухано, что на ней рванье не по размеру и волосы растрепались, а эта… вот уж чудо настоящее, а не баба, куда там энергиону!
– Что такое энергион? – громко спросил Туран, и Макс подняла голову.
– Не знаю, – сказала она. – Из того, что мы там видели, могу заключить только что все эти вещи, – Знаток показала «яйцо», – создали те, кто владеет знаниями, очень превышающими наши.
– Это понятно! – закивал Белорус. – Это не надо особливо ученым быть, чтоб такой вывод сделать. Но все ж таки непонятно: откудова оно все взялось? Кто, будем говорить, автор?
– Энергион – это одна из небесных платформ. Это все, что сейчас о нем можно сказать наверняка.
Ставро позвал:
– Тур, сядь на мое место и гляди по курсу. «Крафт» снижается, не хочу, чтобы мы напоролись на что‑то.
– А ты куда?
Бородач тяжело вздохнул и полез в стенной шкафчик.
– Последний запас. – Он вытащил плоскую канистру. – Больше топлива нет, до Ямы не дотянуть. Нужен газ, нужно топливо, а где их взять? Это же пустыня. Здесь вообще ничего нет…
– Включи проектор, – посоветовала Макс, – и осмотри окрестности.
– И что я там увижу?
– Ну, по ту сторону провала были гейзеры… Может, найдется что‑то подходящее и здесь.
– Так ведь неизвестно, какой там газ. Скорее, просто пар, водяной пар, толку с него нет. И потом, в подземных полостях прячутся медузы. Ты плохо знаешь эти края, Знаток, я не хочу здесь снижаться. Ладно, заправлю в последний раз, долетим куда получится, а дальше поглядим.
Ставро с канистрой в руках шагнул к двери, но Макс повысила голос:
– Постой! Мне нужна капля бензина.
Женщина выпрямилась и приподняла артефакт. Турану показалось, что «яйцо» слегка подрагивает, хотя это могли дрожать ладони Знатока.
– Последняя канистра осталась, – возразил Ставро. – Я его в рубке держал как раз для подобной…
– Не дури, мне нужна всего одна капля. – Макс подняла голову, сдула со лба прядь волос. Глаза ее сверкали неподдельным энтузиазмом. – Белорус правильно сказал, здесь нет кнопок. Вы видели, какие руки у хозяев энергиона? Пальцы длинные, тонкие… Думаю, очень чувствительные. Они не нажимали на кнопки, а… они… Короче говоря, они нащупывали под внешним слоем материала, покрывающего их инструменты, управляющий центр. Понимаете? Как нервный узел под шкурой! Я‑то искала кнопку, или рычажок, или…
– А ты получше слушай старину Белоруса, – наставительно заметил Тим, – и не придется искать зря.
– Мне нужна капля бензина! – повторила Макс, поднимая «яйцо» над головой. – Вот сюда.
Вид у Знатока был такой решительный, а голос такой требовательный, что Ставро не стал больше спорить – подошел к женщине и склонился над ней, открывая канистру. Его широкая спина закрыла происходящее от Турана и Белоруса. Потом Ставро отступил, завинчивая крышку, и Туран увидел, что Макс сидит, запрокинув лицо, глаза ее закрыты, она морщит лоб и беззвучно шевелит губами.
В рубке стало тихо. Наконец Знаток ткнула пальцем в стену рубки и изрекла:
– Туда! И включи проектор!
– Сперва заправлю, – буркнул Ставридес. – А то движок заглохнет, пока ты будешь объяснять мне, что надумала.
Они с нетерпением ждали, пока Ставридес переливал свой последний запас в бак термоплана. Наконец он вернулся и аккуратно поставил проектор на пол посреди рубки.
– Эта штука совсем не похожа на то, что мы добыли в энергионе, – заметил бородач. – И действует как‑то иначе.
– Никто не знает, побывал ли Паломник внутри, – напомнила Знаток. – во всяком случае, я не нашла такой информации. Подробностей он никогда не рассказывал. А вход был перекрыт, когда мы попробовали внутрь проникнуть, помнишь? Может проектор не имеет отношения к энергиону… Хотя какой теперь смысл гадать? Включай его.
Над проектором развернулся световой конус, проступили очертания безжизненных пустошей. Стоя на коленях, Ставро осторожно подкручивал кольцо, управляющее работой прибора.
– Что я должен искать?
– Погоди… – Макс запрокинула голову и зажмурилась.
Лицо женщины вновь стало сосредоточенным, и она заговорила медленно, размеренно, будто гадалка. Туран вспомнил табор бродяг, проходивший мимо отцовской фермы незадолго до нападения банды атамана Макоты – Назар тогда дважды ходил расспросить разодетую в пестрое рванье женщину о своей судьбе, и Туран бегал с ним. У гадалки был такой же вид, как у Макс сейчас. Назар тогда остался доволен – должно быть, она не напророчила ему скорую смерть. То есть обманула…
– Это устройство… Оно отыскивает объекты как бы по образцу. Я случайно обнаружила, когда коснулась впадины на верхушке. Я порезалась, туда попало немного крови. И я увидела… Нет, это не зрение, но… Великая Пустошь, как сложно объяснить! В общем, это чужое устройство. Понимаете? Оно совсем чуждо нам. У того, кто им пользовался, была гораздо более сильная восприимчивость.
– Что это еще за восприимчивость?.. – проворчал Белорус.
Ставро перебил его:
– А ты что ощутила, Макс?
– Кровь. Я ощутила кровь. То есть, как бы увидела вас… Кровь, наполняющую вас – очень отчетливо, как она струится в ваших телах, да и во мне тоже, и внутри того человека на корме. Потом стала различать животных внизу, под «Крафтом»… или это были люди? Мутанты? Они там, в пустыне, далеко, очень далеко, и еще я ощутила много разных… Очень трудно описать это ощущение!
– Макс, мне нужен бензин, – напомнил Ставро.
– Да, бензин.
Знаток словно вышла из транса: плечи поникли, огонь в глазах потух.
– Здесь рядом есть бензин. Не слишком много, и, по‑моему, он остается на одном месте. Сейчас день, жара спадает, какой смысл торчать днем посреди пустыни? Я думаю, мы найдем брошенную машину. И, кажется, даже не одну. Посмотри, что покажет проектор в том направлении.
Кажется, Знаток удивилась не меньше других, когда в коническом луче проектора показался крошечный, будто игрушка, грузовик.
– Во, гляди! – обрадовался Белорус. – Точно, затопчи меня кабан, стоит прям посреди Донной пустыни грузовик! Борода, лети к нему давай! Эй, да он не один там… Что ж ты отключил, я еще не досмотрел, что там за холмами!
– Я не знаю, на сколько включений его хватит. Чем он питается? Какой запас энергии? А грузовик мы уже увидели. Тур!
Туран встал с пилотского кресла, уступив место Ставридесу.
Усевшись, тот продолжал:
– Сейчас самое подходящее время рассказать об этом Крючке.
– Этот человек был в банде Макоты, – пояснил Туран. – Но он не с ними. Он помог нам, дрался с атаманом. И… короче говоря, он не враг.
– Это верно, – встрял Белорус, – когда мы там внутри с бандитами дрались, он на нашей стороне был.
– Хорошо, – кивнул Ставридес. – Он помог вам, но он – бандит?
– Да, хотя Крючок раньше не делал ничего плохого, – возразил Туран. – А теперь помог.
– Ну, хорошо. Мне не нравится, что на моем термоплане сначала появился этот рыжий, а потом какой‑то бандит, но если он и правда помогал на энергионе… Значит, я не сброшу его вниз. Но что он за человек? Насколько можно ему доверять?
– Поговори лучше с самим Крючком, когда он придет в себя, – предложил Туран.
«Крафт» летел в указанную Максом сторону, и Туран сказал, что пойдет присмотреть за раненым. Белорус увязался следом, но вскоре ему надоело сидеть возле бледного неподвижного Крючка и рыжий снова ушел в рубку – там ему было интересней. А Туран сидел на полу рядом с койкой и разглядывал профиль раненого. Что за человек этот лопоухий? Молчал всегда, жевал свою дурь… Что Туран знает о нем? Да ничего – ровным счетом ничего. И не может отвечать за него перед Ставридесом.
Крючок пошевелился под ремнями, притягивающими к койке, и прохрипел:
― Геда…
Туран привстал, заглядывая в его глаза – они оставались пустыми. Крючок видел не тесную кабину в корме гондолы «Крафта», а что‑то совсем иное…

Глава 5

Макота разделся и встал перед покрытым трещинами зеркалом в салоне «Панча». Провел ладонями по гладкому материалу, похожему разом и на пластик и на легкий гибкий металл, коснулся тонких полосок, которые отходили от жилета по бокам и снизу, тянулись вдоль рук и ног, заканчиваясь мягкими кольцами, опоясывающими запястья и лодыжки. На кольцах, на полосках и на жилете были с десяток крошечных серебристых кружочков.
Откинув железный лючок на окошке, атаман выглянул. «Панч» стоял возле ржавого автобуса с гнилым плетеным настилом вместо крыши. Спущенные колеса на треть ушли в ил, сзади по углам кузова были вертикально приварены две железные бочки без крышек.
Волны тревожного багрового света накатывали со всех сторон, угасая и разгораясь – фигура стоящего возле кабины Дерюжки то погружалась в полутьму, то ярко озарялась, по иловой корке от нее протягивались в разные стороны сразу несколько теней. Макота выставил голову в окошко. Захар отвинчивал что‑то в капоте, Стопор, стоя на подножке, подавал инструменты. Атаман выставил в окошко руку и постучал кулаком по гибкой броне, закрывавшей машину почти целиком. С этим все прошло на удивление гладко – броня легко крепилась и к железу и к дереву, повторяя контуры и «покатости», как выразился Дерюга, и почти не морщилась. А еще у нее обнаружилось полезное свойство стягиваться, словно у подсохшей шкуры ползуна – после того, как они закончили, гибкий металл так плотно облепил «Панч», что стал почти незаметен.
Захар несколько раз спрашивал, что еще атаман с Дерюгой притащили из разлома. Пришлось сказать про световую пилу, хотя о доспехе теперь, после смерти Малика, не знала ни одна живая душа, кроме самого атамана, и раскрывать эту тайну он пока что не собирался.
Макота вернулся к зеркалу и положил ладонь на плоский кругляш, едва выступающий из жилета под левой мышкой. Он уже определил, что кругляш можно поворачивать в три положения. Сейчас доспех был отключен, но если покрутить эту штуку вот так…
Раздался тихий щелчок, и доспех едва заметно мигнул. Макота ткнул пальцем себе в грудь, в бицепс, в брюхо… Каждый раз возникало тусклое световое пятно, быстро гаснущее. Он ударил кулаком – свет плеснулся ярче. И все равно сквозь рубаху его не видно будет, решил атаман. Но вот ежели пуля туда… А если ракета?
Отразит доспех выстрел ракетомета? Ведь не только у бандитов они есть. Ну, то есть такого, как на «Панче», больше нет ни у кого, но небольшими, ручными, владеют небоходы. Да и омеговцы, по словам покойного Малика.
Возникла шальная мысль: что если выйти наружу, встать перед «Панчем» и приказать Захару в себя пальнуть? Нет, опасно и ракеты жалко, да и не хотел он показывать бандитам этот доспех. Никто о нем теперь не знает – пусть так и остается.
Атаман повернул кругляш во второе положение. И сощурился, когда в полутьме салона фигура его очертилась едва заметным зеленоватым свечением – вся, за исключением головы.
– Это оно теперь сильнее стало, что ли? – пробормотал он и опять стукнул себя кулаком в грудь. На этот раз вспышка была ярче, а светящийся силуэт в зеркале на миг подернулся рябью. Макота постучал костяшками пальцев по лбу – нет, башку доспех не защищал.
Он повернул кругляш в крайнее положение.
Силуэт в зеркале озарился бледным зеленым светом. Кокон сияния расширился, теперь он отстоял от поверхности тела примерно на длину указательного пальца, да к тому же накрыл всю фигуру, включая голову.
Макота снова попытался постучать себя по лбу и после нескольких попыток определил: если рука движется медленно, то не испытывает сопротивления, вернее, оно есть, но слабое – будто сунул кисть в густое машинное масло. То есть вроде вязнет в чем‑то, но прикоснуться к себе он может. Но вот если двигать рукой быстро – сопротивление сразу усиливается. А когда он попытался с размаху хлопнуть себя ладонью по лбу, то будто по слегка подтаявшему воску ударил: сначала световой кокон немного под рукой подался, но к голове атамана ее не подпустил. Зато обратно движение шло легко, кокон не пытался удержать ладонь внутри себя.
Макота бил и так и этак, а сияющая фигура в зеркале шла изумрудными волнами и вспышками. Наконец, вдоволь нарадовавшись своей неуязвимости, он перевел кругляш в первое положение, чтобы доспех работал, но не светился, и стал одеваться.
В дверь поскреблись.
– Ну? – крикнул атаман, натягивая сапоги.
– Хозяин! – позвал Дерюжка. – Тут эта… Захар со Стопором просят…
– Чего просят?
– Ну, чтоб ты им эту… Оружие свое показал, которое из разлома притащил. Ты ж обещал.
– Обещал… – недовольно протянул атаман. – Ладно, щас выйду.
Он взял со столика похожую на большой кастет рукоять, подумал, что надо к ней приспособить ремешок и затягивать его на кисти, а «кастет» прятать в рукав, отпер дверь и вышел.
До рассвета было далеко. Захар и Стопор спрыгнули с кабины, когда появился атаман. Сидящий на корточках Дерюжка вскочил.
– Ну, что там? – спросил Макота, махнув рукой на капот с поднятой крышкой. – Чините?
– Чиним, – ответил Захар, неотрывно глядя на странную штуковину в руках хозяина. – До рассвета выехать сможем. Макота, что это у тебя?
– А вот. – Атаман протянул руку, и бандиты подошли ближе.
– Так это ж кастет, – удивился Дерюжка. – Большой только.
– Сам ты кастет! – оскорбился Макота и придавил рукоять. – Вот тебе кастет!
– Ай! – молодой отскочил, да и Стопор с Захаром отпрянули, когда из «кастета» вырос серебристый стержень с узкой продольной щелью, делящей его на две половинки.
ВЗЗЗЗИК! – на конце стержня вспыхнула ярко‑синяя звездочка, а потом вокруг развернулся, пройдя сквозь прорезь в стержне, стремительно вращающийся световой круг. Он тихо‑тихо свистел – звук был таким тонким, что от него смерзались позвонки в хребте и зубы начинали мелко вибрировать в деснах.
– Ох, ничего себе… – прошептал Дерюжка. В его широко раскрытых глазах мерцали два круглых синих огонька. – Эта… это чего, Макота?
Он протянул руку.
– Ты осторожнее, молодой, – усмехнулся атаман. – Лучше его не трогай.
– А что будет?
– Что будет… щас увидишь, что будет.
С этими словами атаман зашагал к автобусу, и бандиты как завороженные пошли за ним. Даже обычно равнодушный Захар казался удивленным.
Остановившись вполоборота к древнему самоходу, Макота резко поднял руку, так что в воздухе позади световой пилы на мгновение повис широкий изогнутый след вроде тех, какие бывают, если ночью взмахнуть угольком или горящей самокруткой.
– Вот что будет! – Макота рубанул светопилой, как он про себя именовал теперь это оружие, по борту автобуса.
Синий круг пронзительно зазвенел и сделался красным. Заскрежетало, застонало железо, полетело ржавое крошево, струйки света ударили из‑под пилы. Она врубилась в борт, прорезала его аж до оконного проема и пошла вниз, когда Макота присел.
– По‑оберегись! – атаман отскочил.
Большой квадратный кусок борта выпал наружу и плашмя свалился на землю, подняв облако рыжей пыли.
– Вот что будет! – Макота отключил пилу. – Ясно вам? Чего вылупились, а?
Он победно ухмыльнулся.
– Хозяин… – благоговейно прошептал Дерюжка. – Макота! Да ты ж теперь… ты теперь непобедим!
– И неуязвим, – со значением добавил атаман, шагая обратно к «Панчу».

* * *

Туран несколько раз наведывался в рубку, но там ничего не менялось: Макс возилась с трофеями, Белорус крутился вокруг нее, лез с советами и мешал, а Ставро напряженно вглядывался в пустынный пейзаж, расстилавшийся перед «Крафтом». День подходил к концу, спустившееся к горизонту солнце заливало Донную пустыню красными лучами. Слежавшийся слой ила тоже покраснел под вечерним светом, тут и там посреди блеклой матовой поверхности поблескивали, будто зеркальца разной формы, куски гладкой породы. Попадались обломки техники, изуродованные так, что невозможно было определить, что это там ржавеет в пустыне, выбеленные жарким солнцем кости. Кое‑где ветер шевелил пучки ломкой травы. Наконец Ставро привстал и негромко – будто боялся спугнуть удачу – объявил:
– Вот оно.
Макс, Тим и Туран встали за спиной бородача, разглядывая ржавый остов самохода, уткнувшийся в склон холма – такого же красного, как и окружающий пейзаж.
– А вон еще! И еще! – Белорус протянул руку над плечом Ставридеса.
За холмами виднелись другие угловатые силуэты, хотя пока еще невозможно было разглядеть, что это.
– Наверное, остатки каравана, – предположил Туран, припомнив, как дикари напали на колонну Макоты неподалеку от Корабля.
– Будем снижаться, – решил Ставро. – Осмотрим, если нужно, все машины. Там может найтись что‑то помимо топлива.
– Вряд ли, – в голосе Белоруса не было обычного легкомыслия. Красная пустыня действовала угнетающе, Даже разбитной бродяга ощутил на себе ее влияние.
― По‑моему, этот самоход уже давно здесь, там одна ржавчина, а если что и уцелело, так дикари растащили… Ладно, пора вооружаться.
Когда термоплан оказался над самоходом, Ставро покачал головой – для швартовки не годится, над машиной нависает холм, который будет мешать. Они провожали взглядом ржавый остов, покуда тот не исчез под брюхом гондолы. Ставро направил термоплан к искореженным останкам, где вверх торчала наполовину погруженная в иловую корку, изъеденная коррозией рама, за которую можно было легко закрепиться.
Туран приготовил крюк. После приключений, выпавших на долю «Крафта», лебедка расшаталась, но ветра нет – можно надеяться, что термоплан она удержит.
Ставро, дернув рычаг, отключил двигатель. Стало тихо. Туран бросил крюк – заскрежетал металл, термоплан качнулся, вздрогнул остов старой машины, по иловой корке побежали трещины. Казалось, ветхая железка внизу вот‑вот рассыплется. «Крафт» качнуло, потом он стал медленно проворачиваться вокруг кормы, где крепился трос. Ставро с Тураном принялись вращать лебедку. Газа в полостях осталось так мало, что «Крафт» легко, почти не оказывая сопротивления, заскользил к земле.
Макс оставили на «Крафте» приглядывать за раненым. Она полезла, было спорить, но Ставридес настоял на своем. А Белорус шепнул Турану:
― Вот ей шанс, пусть причесочку поправит и вообще – в порядок себя приведет. При нас ей, может, неловко.
Туран промолчал, не зная, что ответить – ему эти разговоры о женщинах были непривычны, и он не был уверен, что может различить, когда Белорус говорит всерьез, а когда шутит. Наверное, рыжий и сам это не всегда понимал. Он усмехнулся, хлопнул Турана по плечу иполезвниз первым. Перебрался с гондолы на вросшую в ил ржавую конструкцию, спрыгнул на землю. За ним спустились Туран и Ставро.
– Погоди! – окликнул Тима бородач. – Опасно здесь, я пойду первым.
– Не боись, борода! – Белорус подергал шнурок на шее. – У меня тоже кохар имеется. Ух, сколько я за него серебра отвалил… зато теперь могу без боязни здесь шагать. В небе я, может, и не очень‑то бойкий, а вот на земле – ого‑го, попробуй угонись… – Он завел глаза ко лбу, пошевелил губами и вдруг выдал:

Тим Белорус летит во мгле,
Средь птиц и облаков!
Но все же лучше на земле.
Земля для мужиков.

А баба – будто легкий птах,
Пускай вдали от бед
Она летает в облаках
И варит там обед!

Туран оглянулся – Макс, присев в дверном проеме, глядела им вслед. Заметив его взгляд, махнула рукой. Широкий рукав свитера сполз, до локтя открыв тонкую руку. В другой Макс держала «яйцо», словно даже ненадолго боялась выпустить артефакт из виду.
Черный «подъемник» Туран взял с собой, решив, что тот может понадобиться, если придется что‑то перетаскивать. Хотя на самом деле ему просто не хотелось расставаться с устройством. Как будто оно было живым существом, зверем, которого человеку удалось приручить. Странными все же штуками пользовались хозяева энергиона – иногда Турану чудилось, что их инструменты живые.
Солнце опустилось совсем низко, тени вытянулись, пустыня стала темно‑красной, будто залитой кровью. Путешественники, прихватив канистры, направились к угловатому силуэту брошенного самохода.
Едва отошли от «Крафта» на десяток шагов, как Белорус завел разговор со Ставро:
– Слушай, борода, хотя ты и грозился меня с термоплана выбросить, но человек ты, будем говорить, порядочный, и вообще – ты мне по душе. Хочу тебе подарок сделать.
– Подарок? – удивился хозяин «Крафта».
– Ну да. От чистого сердца. Потому что ты человек хороший.
– Какой еще подарок? Что ты задумал?
– Почему сразу «задумал»! Не веришь ты в искренность людскую. Почему такой суровый? Ты же в небесах летаешь, ты должен быть как‑то легче, что ли, душевней… Помнишь рулоны серебряной пленки? Я хочу тебе их подарить. Обтянешь ими «Крафт» – и пули не страшны. Летай себе, на головы народу поплевывай. Красота!
– Те рулоны и так на «Крафте».
– Но ведь это я их принес, верно? Жизнью рисковал, в дыру лез! Вы же все за меня переживали, а? Боялись, что я не поспею, я тоже, знаешь, как боялся! Но не бросал их, думал тогда: пусть борода «Крафт» свой починит и замотает в броню эту. Разве ж не дельная мысль, чтоб термоплан не боялся пуль? Ну, скажи? И вот я с риском для жизни добыл такую полезную броневую эту… броню. Ну?
– Ладно, – пожал плечами Ставридес. – Подарок так подарок.
– Вот именно! Тебе, будем говорить, броня для «Крафта» парню нашему – штука эта, чтобы тяжести таскать, гравитационная, стало быть, пушка…
– Что? – не понял Туран. – Какая пушка?
Белорус махнул рукой.
– А, да это, я слыхал, Макс так ее обозвала. Гравитация – это такая сила, которая всех нас к земле тянет, вниз. Ну а пушка – штуковина, которая эту самую гравитацию испускает. Выходит: гравитационная пушка, гравипушка. Так о чем я? Пушка эта – тебе, Тур, а Знатоку – что она там себе выбрала, та искательная штуковина. Как ее еще назвать… поисковик, о! Правильно, борода, я говорю? Вот мы все и распределили. И вот я еще что подумал: а ведь можно и древние машины так под землей найти, и золотишко, если припрятано, а? Как ни говори, Знатоку самая ценная часть добычи перепала. И заметь, я ничего не прошу для себя! Тим Белорус – открытая душа, все друзьям!
– Помолчи, – Ставро обернулся к Турану, который плелся позади. – Тур, держись поближе к нам и шагай след в след. У тебя нет кохара.
К самоходу приблизились очень осторожно. Ржавый кузов, распахнутая дверца кабины… Машина накренилась, переднее левое колесо вошло в ил до ступицы, резина разлохмачена и потрескалась, а под кузовом нанесло груды серой иловой пыли. Стоя здесь, машина пережила не один ураган.
Белорус, как и обещал, пошел первым. Встав на подножку, заглянул в кабину и поманил спутников.
Внутри на полу лежал скелет. Второй обнаружился в нескольких шагах по другую сторону самохода – этот был едва заметен под иловыми наносами. Человек пытался бежать, а водитель оставался на месте, но смерть настигла обоих. Тим обошел машины, осмотрел кузов и покачал головой:
– Все сгнило, ничего интересного.
Потом нагнулся, заглянул под днище, постучал ногой по бензобаку – ржавый металл отозвался скрежетом.
– Пусто, – заключил Тим. – Железо прохудилось, бензин вытек давно.
– Идем дальше, – решил Ставро.
За самоходом виднелись еще две брошенные машины: завалившийся на бок сендер и ткнувшийся в склон холма грузовик. Он сохранился гораздо лучше – кажется, машина врезалась в склон не так уж и давно. В кабине было пусто, дверцы распахнуты.
– Рыжий, проверь бензобак, – сказал Ставро.
Вскоре раздался победный клич Белоруса – есть топливо!
– Осторожней там! – крикнул Ставридес. – Заткнись и назад погляди! Тур, ко мне!
Туран подбежал к Ставридесу. Иловая корка вспухала, шевелились округлые бугорки… три, четыре, пять… и еще… Белорус, заметив опасность, быстро отступал. Веселость его сразу улетучилась. Холмики пошли трещинами, осыпались плоские обломки – на поверхность лезли крабы. Один встряхнулся и побрел к Белорусу, неторопливо переставляя конечности. Небольшой, он не казался опасным, но следом выползали новые твари – и шли за вожаком, щелкая клешнями.
Тим поднял пистолет, и пуля пробила выпуклый панцирь. Отскочив, краб завалился набок. Сородичи его семенили, аккуратно обходя вожака. Тот задергался, брыкнул тонкими ножками, встал и пошел дальше. Белорус, тихо выругавшись, снова выстрелил.
Пули дырявили панцири пустынных крабов, но не убивали и не лишали боевого задора. Хотя поначалу твари двигались вяло, еще не отойдя после дневной спячки, но с каждым шагом становились все энергичней.
– Так, мне это надело! – Тим потянул из‑за спины «хорек». – Не хотите по‑хорошему, так старина Белорус будет с вами по‑плохому!
Туран поставил канистру на ил и поднял винчестер. Крабы остановились, словно их испугали угрозы рыжего. И вдруг засеменили назад к месту лежки. Раненые бежали последними, хромали, сталкивались на бегу, сухо стуча панцирями.
– Что это с ними? – удивился Туран.
– Давайте бензин переливать, потом на воздухе все обсудим, – отрезал Ставридес. – Ночью тут еще опаснее. А Макс там одна… нужно было ей сказать, чтобы стравила немного трос.
– А вдруг она потом не смогла бы опустить «Крафт» обратно? – возразил Тим. – С этими ее тонкими пальчиками… Как представлю себе, что она ими пытается провернуть лебедку…
– В общем, не будем время терять, – заключил бородач. – Не нравится мне, как эти твари отсюда сбежали. Что их напугало?
Понимая, что спутники говорят все это, чтобы заглушить тревогу, Туран подхватил канистру и заспешил к грузовику. Крабы, суматошно орудуя клешнями и лапками, закапывались обратно в ил.
Ставро скинул рюкзак, потянул оттуда шланг и велел:
– Рыжий, наблюдай. По‑моему, тебе подсунули фальшивый кохар, так что осторожно. Крабов он не отпугнул.
Ставро и Туран, скрутив крышки с канистр, склонились над бензобаком. Откуда‑то сбоку пахнуло влажным теплом. После захода солнца быстро холодало, иловая корка остывала, и порыв сырого ветерка оказался неожиданным. Да к тому же этот запах… резкий, кисловатый. Защипало в носу, Туран поднял голову и увидел, что неподалеку парит громадный силуэт – вверху округлый, будто купол, а ниже, у иловой корки, состоящий, будто из струй дыма. Там что‑то перетекало, смещалось, извивалось… Гора мрака наползала на брошенный самоход, грозя накрыть его целиком, окутать и поглотить.
Белорус закричал, увидев плывущую к ним громаду. Вспышки пистолетных выстрелов разорвали сумрак. Ставро крикнул:
– Берегись! Это…
Остаток фразы потонул в разрыве гранаты – Тим выстрелил из «хорька».
– …Медуза! – вынырнул из грохота голос Ставридеса.
Снова взорвалась граната, за ней третья. Чудовище не меняло курса и скорости; вспышки взрывов озаряли полупрозрачное тулово – слишком огромное, чтобы гранаты могли помешать его движению.
Туран попятился. Мимо пробежал Белорус. Ставро куда‑то исчез, и Туран как‑то неожиданно остался один. Из темноты, чавкая и хлюпая, наползала шевелящаяся масса, от нее несло кислым спертым духом. Он побежал, а медуза накрыла грузовик. Впереди маячил «Крафт» – но туда бежать нельзя, вдруг понял он, чудовище может полететь следом и атаковать термоплан!
Он повернул вокруг холма. Под ботинками трещала иловая корка, ломалась, обнажая рыхлый слой.
Что‑то дернулось под ногами, какая‑то мелкая тварь извернулась, выскользнув из‑под Турана, он споткнулся и упал. Медленно, величаво над холмом выпячивался округлый бок медузы. Тени пробегали по его краю, внутри что‑то мерцало, в глубине студенистой туши виднелись темные сгустки и пятна света. Туран перевернулся, нащупывая винчестер – хотя, что сделают пули этому монстру? Медуза двигалась неспешно, бегущий человек мог бы обогнать ее, но не убегать же по пустыне вечно? Рано или поздно она настигнет жертву.
Пальцы сомкнулись на стволе… нет, слишком тонкое это для ствола.
Решение пришло внезапно. Вскочив, Туран заорал:
― Ты! Эй, ко мне! Я здесь, попробуй поймать!
Конечно, у медузы не было ушей, но она могла ощущать вибрации воздуха или что‑то в этом роде… так или иначе, чудовище изменило направление полета, свернуло к Турану. Он бросился бежать, чтобы выиграть хоть немного времени, сжимая гравипушку, которую достал из‑за ремня. Пальцы сами нашли знакомый рельеф на ее поверхности, оставалось только нажать. «Давай, не подведи, ты можешь!» – мысленно повторял он. Почему‑то ему казалось: очень важно, чтобы эта вещь – или, возможно, это существо – поняло его, осознало, что ему доверяют и на него надеются.
Оглянувшись на бегу, Туран понял, что медуза летит быстрее. Он бежал обратно к грузовику, под ногами трещал и хрустел ил. Затылок обдало влажным теплым воздухом, запахло кислятиной. Поднажав, Туран втянул голову в плечи. Где‑то неподалеку закричал Белорус, вновь зазвучали выстрелы.
Вот он, грузовик! Туран сдавил гравипушку. Из раструба полилось свечение – в темноте оно показалось ярче, чем прежде. Конус уперся в раму, сваренную из массивных двутавров, по нему побежали световые кольца… Медленно, аккуратно, чтобы не выпустить добычу из захвата, Туран повел пушкой вверх. Грузовик, тяжело заскрипев, оторвался от земли. На голову посыпалась труха и ржавчина, хлопнула помятая дверца кабины. Потом кольца свечения, что ползли внутри исходящего из прибора туманного конуса, отразились в дрожащем боку медузы. Грузовик качнулся, когда Туран перестал двигать гравипушкой, мотнулся дальше по инерции, но конус излучения удержал его. Где‑то совсем рядом, едва ли не под ногами, гравитационная отдача проламывала ил, который громко поскрипывал и трещал – ведь теперь, когда Туран задрал раструб к небу, другой конец устройства обратился к земле. Серебристое вещество клокотало внутри колбы. Медуза приближалась. Еще немного…
Он распрямил пальцы правой руки, и груда ржавчины рухнула на студенистый купол. Туран рванулся вверх по склону. Раздался жирный чавкающий звук. Придавленная медуза нырнула к земле, растеклась по иловой корке, взломала слежавшийся слой… Наружный покров монстра только казался хрупким, но порвался не сразу. Лишь когда грузовик основательно вдавился в нее, чудовище с оглушительным хлопком лопнуло. Во все стороны полетели жирные слизкие клочья и большие, размером с кулак, брызги ядовитого желе, составлявшего тело пустынной хищницы. Туран подбегал к вершине, когда у подножия холма стали с гулкими хлопками валиться ошметки. Где‑то в темноте завопил Белорус – кажется, в него угодили жгучие брызги. Грузовик со скрежетом повалился на грунт. Туран не видел ничего в наступившей тьме, только по звукам угадывал, что происходит.
Тяжело дыша, он сел на ил и положил гравипушку на колени. В темноте вспыхнул узкий луч фонарика, затарил вокруг. Ставро позвал:
― Тур! Туран!
– Я здесь!
Он встал и побрел с холма, но не по той стороне, на которую выплеснулось нутро раздавленной медузы. Обогнул яму, оставленную ржавым остовом самохода, и пошел на свет. Рядом со Ставро маячила фигура Тима Белоруса, он вовсю жаловался, что его обрызгало ядом, и показывал руку. В свете фонарика на рукаве виднелись темные пятна.
– Если ты к тому, чтобы не нести канистру, то не выйдет, – оборвал его причитания бородач. – Тур – молодец, покончил с этой гадиной.
– Я потерял винчестер. Посвети, Ставро, попробую найти. Понимаешь, я вдруг догадался, что эта штука – оружие, – Туран поднял гравипушку. – Не инструмент, а оружие.
– Тоже мне открытие! – не смолчал Белорус. – Да в нашем мире любая вещь становится оружием! Тебе бы поговорить на этот счет с агентами Меха‑Корпа, так они многое расскажут!
Под разглагольствования Белоруса нашли винчестер и вернулись к месту, где бросили канистры. О яде медузы рыжий больше не вспоминал, должно быть, его обрызгало не содержимым стрекательных желез, а каплями студенистой массы, и он больше испугался, чем пострадал. Ставро вручил Белорусу фонарь и велел осматриваться. Теперь, когда медузы нет, могут пожаловать хищники помельче.
Пока переливали бензин, совсем похолодало – Донную пустыню накрыла ночь. Взошла луна, стало светлей, и силуэт «Крафта» заблестел над равниной, словно отлитый из серебра.

Глава 6

В предрассветных сумерках гряда красных гор, надвое разделяющих долину, казалась высокой темной стеной с зубчатой кромкой. Лучи фар покачивались перед «Панчем», по днищу стучали камешки. Рулил Дерюжка, Макота спал, уронив голову на грудь, Стопор с Захаром дрыхли сзади. В кабине было полутемно, горели только пара датчиков да монитор ракетомета светился мягким зеленым светом. Дерюжка то и дело зевал, тер глаза и дергал себя за мочки ушей, чтобы хоть как‑то взбодриться. Дело к рассвету идет – самое сонное время, все спят, а его хозяин рулить заставил! Бандит потянулся к фляжке, лежащей у сиденья, чтобы, не останавливая машину, плеснуть в лицо прохладной воды, когда сзади под днищем что‑то проскрежетало, стукнуло, словно там отлетела деталь, двигатель взвыл надсадно – тогда перепуганный Дерюжка ударил по тормозам и остановил самоход.
Макота вскинул голову, сзади донесся голос Захара.
– Че такое?! – Атаман повернулся к помощнику. – Кто напал?!
– Да никто, никто! – поспешил успокоить его Дерюжка. – Там поломка какая‑то!
– Поломка… Захар!
– Иду уже! – донеслось сзади.
«Панч» встал прямо на въезде в длинное ущелье – то самое, по которому недавно они миновали гряду в обратном направлении, когда двигались вслед за танкерами, преследующими дирижабу. Впереди тянулись крутые склоны с уступами, поросшими кустарником и низкими деревцами.
– Захар! – повторил Макота, поворачиваясь к вышедшему из спального отсека механику.
– Да что «Захар», что – «Захар»?! – возмутился тот. – Я ж грил: ремонт еще нужен! Рано выехали… а ты: ехай, ехай! Что если там кардан полетел? Эх!
Ругаясь, он полез обратно, оттолкнув сунувшегося за ним Стопора. Снова донесся скрежет – механик откинул крышку люка в полу отсека – потом тяжелое сопение и приглушенный голос:
– Стопор, струмент тащщы! Дерюжка – не вздумай движок врубать! Макота – выключи систему пока, локация много електричества жрет, аккумулятор посадишь.
Макота отключил монитор и привстал, выглядывая в крестообразную щель. Откинулся назад, положив руку на грудь. Вроде все тихо и неподвижно снаружи – но как‑то у него там запекло неприятно, а это верный знак: что‑то не так.
– Дерюжка! – донеслось сзади. – Сюда иди, мне двоих помощь нужна!
– Сами справляйтесь! – прокричал молодой. – Мы с хозяином охраняем!
– Иди, – сказал атаман.
– Но, Макота…
– Иди к ним, сказал. Помогай. Ну!
– Понял! – Дерюжка вскочил и полез назад.
Макота, придержав его за полу куртки, добавил:
– И это, слышь… Короче, внутрях сидите, наружу не лезьте. Чтоб не началось – внутрях быть. Ясно?
– А что начаться может? – Дерюжка озабоченно повернулся. – Эта, Макота, ты что… учуял что‑то? Так погоди, давай я тут останусь…
– Внутрях! Наружу не соваться, сказал, что б тут не началось! Запереться там. Вопросы?
– Нет вопросов!
― Выполнять! И им двоим это скажи.
― Слушаюсь!
– Декрюжка, помогай, говорю! – снова позвал механик.
– Да иду, иду, че вопишь? – Молодой бросился к ним, и как только дверь в отсек захлопнулась, Макота, сунув руку под куртку, повернул кругляш.
Раскрыв дверцу, он повесил на плечо автомат и встал на подножке. Огляделся. Горы высились впереди, сзади распласталась долина. Тихо, только из отсека доносится неразборчивый голос Захара, отдающего приказы, тихий стук и скрежет металла о металл. Луч одной фары упирался в каменный скос, другой нырял в ущелье. Макота выбрался на затянутый гибкой броней капот, прикрыв дверцу, залез на кабину, широко расставив ноги и придерживая одной рукой автомат на боку, уставился вперед. Небо над горизонтом по правую руку медленно светлело. В груди было горячо. Да что ж такое, а? Ведь не видать засады!
Сквозь несколько слоев железа звуки снизу были почти не слышны. Макота повернулся кругом, посмотрел на небо, снова обратился лицом к горам. Подался вперед, сощурившись. В тишине едва слышно пшикнуло, словно капелька воды попала на горячую печную заслонку.
В грудь его что‑то ударило – толчка он почти не ощутил, потому что доспех, мигнув изумрудным светом, отразил удар. Атаман рванул автомат с плеча.
Короткая деревянная стрелка с заостренным жалом и клочком пуха, прилепленным к другому концу, отлетев от светового кокона, свалилась на крышу кабины.
И тут же на уступах впереди появились силуэты, раньше прятавшиеся за кустами. Зашипели манисы, больше десятка всадников выскочили из‑за горы, пешие посыпались со склонов, на ходу швыряя копья, раскручивая пращи и стреляя из духовых трубок.
Макота успел дать короткую очередь, потом дротик чиркнул по волосам, а два копья и камень ударили его в грудь и живот – атаман полетел спиной на крышу кузова, выпустив оружие. Ремень соскользнул с плеча, автомат ударился об обтягивающую борт гибкую броню и свалился на землю. Впереди заулюлюкали, раздались гортанные выкрики. Он встал на колени, сунул под куртку руку и перевел кругляш в крайнее положение. Другой рукой выхватил из кармана «кастет». Сжав его покрепче, вскочил.
Три десятка всадников и пеших окружали самоход.
Доспех засиял, световой кокон окутал атамана с ног до головы.
― А‑а‑а, людоеды!!! – взревел Макота и вскинул руку над головой. На конце выстрелившего из «кастета» стержня засиял круг синего света, и от тончайшего свиста свело челюсти. – Конец вам! Сам Большой Макота против вас!!!
Ответом ему были крики, донесшиеся со всех сторон – боевые кличи пополам с воплями ужаса. Дикари, взявшие «Панч» в кольцо, узрели над головами сияющую колдовским светом фигуру демона, одного из хозяев Донной пустыни, живущих в огненных трещинах за Красными горами. О них рассказывали шаманы у ритуальных костров. Демон страшно ревел, а в руках его было удивительное оружие.
Двое дикарей, прыгнувшие на кабину прямо из седел, взлетели на кузов. Ощерившись, Макота взмахнул световой пилой.
С этой парочкой он разобрался за считанные мгновения, спрыгнул на кабину, с нее – на землю, но зацепился за подножку со стороны водителя и упал, едва не отхватив себе голову пилой. Световой круг врезался в иловую корку, пробив ее, почти целиком погрузился в землю. Раздалось пронзительное шипение, Макота вскочил на колени, выдернув пилу, резко поднял – и вспорол брюхо маниса. Ящер попятился на заплетающихся ногах и упал набок. Высунувшийся из пасти длинный язык извивался, будто змея.
Несколько кричащих дикарей бросились к атаману. Ближе всех оказался тощий старик, седые волосы которого, смоченные каким‑то маслом, были собраны в высокий гребень, протянувшийся от лба до затылка, а рожа разукрашена черными и красными треугольниками. На груди шамана висело ожерелье из клыков, в нижней части его болтался длинный кривой рог с рукоятью – костяной нож. Шаман схватил его, с визгом сорвав ожерелье с шеи, замахнулся – и тогда Макота снес ему голову с плеч. Синий световой круг на миг стал красным, прорубая позвоночник и гортань, башка шамана полетела на землю, но атаман каким‑то чудом успел поймать ее за волосы.
Он поднял ее над головой, весь забрызганный кровью, широко улыбаясь – и демонически захохотал. Дикари попятились.

* * *

В кузове тускло горела масляная лампа. Снаружи доносились вопли, шипение манисов и, временами, какие‑то необычные звуки – стук, треск и скрежет, будто там крушили кости. Захар со Стопором замерли в двигательном отсеке, прислушиваясь, сидящий на краю люка Дерюжка удивленно моргал.
– Сказал не выходить? – повторил механик, и молодой бандит встрепенулся.
– «Сказал»! – передразнил он. – Не сказал, а приказал! Запереться, не высовываться и ждать.
– Чего ждать?
– Ну, пока он не позовет, вот чего.
– А к‑кто там п‑появился? – спросил Стопор.
– Я откуда знаю? Он же меня сразу к вам отправил!
Крики смолкли вместе со странными звуками, теперь снаружи доносилось какое‑то хоровое подвывание. Будто там стая панцирников собралась и воет с тоски на луну.
– Да что же это? – прошептал Дерюжка. – Что там происходит?
Захар хлебнул из бутылки, поставил ее на кожух двигателя и стал выбираться.
– Ты куда полез! – прикрикнул на него бандит сверху. – Сказано ж было сидеть!
Он нагнулся и уперся в плечо механика ладонями, не выпуская его наверх.
– Отвали! – Захар так двинул плечом, что Дерюжка чуть не опрокинулся на спину, и сунул ему под нос большой красный кулак. – По мордени захотел?
– Это кому ты по мордени собрался?! – возмутился бандит. – Кому по мордени?! Мне, первому хозяйскому помощнику?!!
Не обращая на него внимания, Захар выбрался из отсека и взял ружье со стойки у стены. Следом полез Стопор.
– Я наружу не собираюсь, раз приказ был, – пояснил механик, не глядя на Дерюжку, и встал под запертой дверью отсека. – Но вооружиться надо и наготове быть.
Снаружи донесся голос хозяина:
– Выходите!
Захар потянулся к засову, но Дерюжка, схватив со стойки автомат, найденный Стопором в танкере, рванулся к двери с криком:
– Не трогай, я первый!
Пожав плечами, Захар шагнул назад, и молодой, рванув засов, вывалился наружу.
Когда он встал на подножке, взгляду открылась удивительная картина. Светало, горы впереди и долина сзади были уже хорошо видны. Как и несколько десятков кочевников, стоящие на коленях вокруг «Панча». Они равномерно сгибались и разгибались, прижав к головам тыльные стороны ладоней, бились об иловую корку лбами и подвывали: о‑о‑о… у‑у‑у… о‑о‑о… у‑у‑у… Позади стояли оседланные манисы, два ящера не спеша, шли прочь, волоча поводья, на них никто не обращал внимания.
Не опуская автомата, Дерюжка спрыгнул. Сзади в проеме показался Захар.
Из‑за кабины вышел Макота. При виде хозяина молодой бандит тихо вскрикнул: с ног до головы тот был залит кровью, она стекала по лицу, по одежде, капала даже с кончика носа. Но ведь не его это кровь, ведь вон как хозяин спокойно идет, не шатается, руки‑ноги целы… Как так: кровь есть, а трупов нет?
Дерюжка, отступив от «Панча», оглянулся. Взгляд скользнул к крыше кузова… Его замутило, бандит схватился за горло и побыстрее отвернулся. И решил, что самоход он отмывать ни за что не будет, пусть вон Стопор этим займется, угрюмому заике все нипочем.
Макота ухмыльнулся – зубы на темно‑красном лице ярко блеснули в утреннем свете – и шагнул к здоровенному кочевнику, который перестал кланяться и замер на коленях, обратив к атаману перекошенную от страха рожу. В черные волосы были вплетены перья – они украшали шевелюры всех кочевников, но у этого красавца их было особенно много.
― Ты! – рявкнул Макота, ткнув пальцем в смуглую грудь. От пальца разлетелись красные брызги. – Язык наш знаешь? Ну, нормальных людей, вроде меня? Умеешь по‑нашенскому говорить, спрашиваю?
– Уме‑эу, – протянул здоровяк, неестественно гримасничая и так растягивая губы, что сразу стало ясно: говорить на языке «нормальных людей» ему доводилось нечасто.
– Умный, стало быть? – Макота резко нагнулся к нему. Кочевник отпрянул, сжавшись от страха. Вой со всех сторон прекратился, остальные людоеды перестали кланяться, наблюдая за происходящим.
– Ты, что ли, вождь? – спросил Макота.
– Не‑э… Вождь мертвый. Убил ты.
– Я? – удивился атаман и оглянулся на крышу «Панча». – А это, что ли, один из тех двоих? Но они ж, слышь, молодые вроде и без перьев почти были. Или ты о том старикане с рожей разукрашенной, который за машиной валяется? Не, то шаман, я точно знаю.
– Не‑э. Ты! – здоровяк показал на атамана, потом на Дерюжку, на спрыгнувшего вслед за ним Стопора, на Захара, маячившего в кабине. – Ты! Ты! Ты! Все‑э убил!
– Не понял! – нахмурился атаман.
– Раньше‑э было, – жутко гримасничая, морща лоб, то надувая, то втягивая щеки, выдавил из себя кочевник. – Много ночи прошла… Много дня… Возле большой железный гора убить вождь. Ты, ты, ты убить! И вождя и других! Теперь я – вожак!
Макота с Дерюжкой переглянулись, разом сообразив: это то самое племя, которое напало на банду возле Корабля!
– Вот те на… – протянул молодой. – Так эта… вы че, следом за нами шли?
– Не‑э за вами, – замотал головой здоровяк. – Так шли. Еда искать: катрана, кальмарка, краба. След увидеть. По след потом шли.
– Стоп, это значит и Така с вами?! – понял вдруг Макота. – Где он?! Сюда его ведите!
– Не‑эт Така! Не‑эт! Идти… бежать стал! Бежать от нам! Мы хотеть бить‑убивать Така, плохой добыча Така нашел! Плохой добыча – сильный – вождя убил, много других убил…
– А, сучий потрох! – догадался Макота. – Слышь, молодой, понял, что случилось? Мы их тогда потрепали хорошо и в Корабль убрались, и они Таку за то, что наводку плохую дал, хотели порешить, вот он и сбег. Малый, тебя как звать?
«Малый», который, если бы выпрямился во весь рост, стал бы головы на две выше атамана, подобострастно сгорбился и пробубнил:
– Вышиба моя. Вышиба.
– Ага… Ну, так что, Вышиба, что мне дальше с тобой делать? – Макота вскинул над головой руку, включив светопилу, и свистящий синий круг засиял над его головой. – Со всеми вами, а?!
Многоголосый вой понесся со всех сторон, дикари снова принялись биться лбами об ил, а Вышиба повалился лицом вниз, ползком подобрался к атаману, обнял за ноги и заскулил:
– Не убивать, не убивать! Вышиба служить демону огня! Вышиба верно служить! Все служить демону! Не убивать!

* * *

Крючок сидел в дверях гондолы, свесив ноги. Белые бинты были видны издалека в ночной темени. Подойдя ближе, Туран разглядел, что лопоухий вооружен теми же пистолетами, которые были при нем, когда его в беспамятстве доставили на борт.
Они принялись поднимать канистры. Крючок поднялся и стал помогать.
Макс не было видно, но лопоухий держался так спокойно, невозмутимо, что Ставро смолчал, хотя Туран видел: бородач недоволен присутствием на «Крафте» вооруженного чужака. Он и на Белоруса‑то до сих пор глядел с подозрением.
– Ты уже в порядке? – спросил Туран, когда Крючок посторонился в дверях.
– Ну.
– Где Макс?
– Женщина? Там.
Знаток сидела в рубке и по‑прежнему возилась с находками. Белорус оказался прав – прическу она привела в порядок. Ставро сразу велел рыжему заливать топливо в бак «Крафта», заметив, что теперь горючего хватит до самой Ямы, а уж после они смогут отправиться к Херсон‑Граду.
Потом хозяин термоплана обратился к Крючку:
– Кто тебе оружие дал?
– Взял. Мое же. Можешь забрать.
– Туран, возьми пистолеты, – распорядился Ставро и снова обернулся к лопоухому. – А тебе, думаю, самое время рассказать, кто ты такой.
– Он все знает, – Крючок кивнул на Турана. – Крючком меня звать. Пойду я, прилягу, муторно еще. Позовете, если что.
Белорус крикнул, что закончил, и Ставро врубил двигатель. Когда они отцепили швартовочный крюк от ржавого остова, термоплан поплыл над черной пустыней. Двигатель работал ровно и мерно, «Крафт» стал набирать высоту. Решив, что они достаточно высоко, Ставридес повернулся к Знатоку.
– Макс, почему ты отдала оружие этому человеку?
Женщина пожала плечами.
– Было опасно, вы стреляли, кричали. Кто‑то должен стеречь вход, а я не люблю оружие, ты знаешь.
Бородач кивнул – он и не ждал, что ответ Макс ему понравится. Молчание начало затягиваться… Наконец Ставридес сказал Турану, чтоб привел Крючка. Тот явился – невозмутимый, как и прежде. Сел в углу, скрестил ноги. В рубке стало тесно, и Туран отлично понимал, почему Ставро недоволен: он привык к одиночеству, ему не по себе, когда на его «Крафте» такая толпа.
Поэтому Туран заговорил первый:
– Крючок, расскажи о себе. Я за тебя поручился, дал слово, что ты свой… Теперь расскажи.
– Зря.
– Что?
– Зря поручился.
– Я считаю, что не зря. Как ты попал в банду?
Крючок запрокинул в голову и, глядя в потолок, ровным голосом, будто ни к кому не обращаясь, заговорил:
– Мы караваны охраняли, мы с братом. Макота на караван напал, захватил. Будете, говорит, теперь со мной. Караван, теперь мой, и вы при нем – тоже мои. Геда ему в лицо плюнул. И Макота его убил. В глаз ему выстрелил. А я… Мне страшно было. И я пошел под Макоту. Стал дурь жевать, так легче. Макота, он… чего хочет, всегда получает. Всех подчиняет. Потом Туран – он как Геда, не сдался. Раз убегал, два… Геду мне напомнил. И я решил: не буду больше Макоту слушать. Вот и все.
Когда Крючок умолк, никто не произнес ни слова – что тут было сказать? А лопоухий прикрыл глаза и не шевелился, только двигалась грудь под свежими белыми бинтами.
Ставро потянулся к рычагу и перекинул в среднее положение. Потом задумчиво потер челюсть. Когда двигатель заработал тише, стало слышно, как посапывает Белорус – рыжий уже спал.
– Туран, отдохни, – сказал Ставридес. – Потом я. И друга своего уложи, ему с такой раной больше лежать надо.
Крючок снизу вверх посмотрел на Турана, когда тот протянул руку, чтобы помочь ему встать. Поднялся сам, скривившись от боли в груди. Они прошли в каюту на другом конце гондолы, лопоухий улегся на кровать, Туран – на пол. Оба уснули быстро, а под утро Ставро разбудил Турана:
– Присмотри там, я посплю.
Смотреть было не на что. «Крафт» летел ровно, двигатель работал уверенно, хотя Ставро и жаловался, что бензин им достался плохой. Хозяин термоплана вскоре заснул, усевшись в углу. Рядом спали Макс и Тим, помещение оказалось переполнено, и Туран снова подумал, что Ставридесу не по себе, когда рядом столько народу – он же нарочно так жизнь себе устроил, чтобы одному в небе быть.
На востоке стало светлеть, внизу четче проступили очертания слоистых холмов. Туран увидел стаю катранов, бегущих по дну узкой ложбины, в тени. Заметил других животных – мелких, сверху не разобрать, что за порода. Эти торопливо зарывались в ил, то ли почуяв приближение хищников, то ли собираясь провести жаркое время под грунтом. Донная пустыня готовилась встретить дневной зной.
Вскоре показалось солнце, и на горизонте темной тучей встала гора Крым.

* * *

После исповеди Крючка никто разговоров не заводил; «Крафт» неутомимо и ровно летел на север, оставив Крым по левому борту – гора синеватым силуэтом маячила в разогретом золотистом воздухе. Ставро занимался ремонтом, Туран помогал. Крючок тоже сунулся пособить, но он был слишком слаб – оружие Макоты повредило ребра, и лопоухому было велено лежать и не тревожить туго забинтованные раны. Белорус, растеряв свою обычную жизнерадостность, бессмысленно слонялся по гондоле. Они без спешки привели в порядок лебедку, заменили крепеж. Ставро распределил между пассажирами фрукты и воду – запас провизии на борту «Крафта» был маловат для такого экипажа.
Постепенно ландшафт менялся. Появились кустарники, потом рощицы приземистых деревьев. Стали попадаться птицы, впереди поперек курса легла темная полоска – граница между небом и землей. Ставро перекинул рычаг, управляющий двигателем, чтобы набрать высоту. Туран удивился:
– Зачем?
– Сейчас поймешь, – ответил бородач. – Будет граница пустыни.
Черная полоса впереди по курсу стала расти, разворачиваться в высокую стену. Под стеной лежала густая тень – она‑то и была видна издалека.
– Донная пустыня прежде, до Погибели, была морем, – принялась пояснять Макс. – Это много‑много воды, но только горькой, ее пить нельзя. Сейчас вода ушла, обнажилось дно, это и есть пустыня. Мы подлетаем туда, где проходила береговая линия. Поэтому «Крафту» нужно подняться над уровнем бывшего берега.
Стена, над которой они пролетели, до Погибели являлась границей шельфа. За ней лежала полоса мелководья, так что пейзаж сменился не сразу – напластования ила стали тоньше, теперь они чередовались с песчаными наносами и каменистыми пустошами, все чаще стали попадаться кусты, деревья, и вскоре уже можно было сказать, что Пустыня осталась позади.
Туран несколько раз вспоминал о Макоте, тоже оставшемся где‑то сзади. Ведь не мог атаман на «Панче» преодолеть этот путь за такое же время. Жаль, не удалось прикончить его на энергионе… Но это ничего, Макота не такой человек, чтобы затеряться. Очень скоро о нем что‑то да станет известно, атаман наверняка объявится, о нем будут говорить, и тогда Туран снова найдет его. И больше уже не потеряет.
За окном потянулись земли, очень похожие на его родные края. Такие же пустоши, изредка – фермы, серые поля с чахлыми посевами, ветряки и колодцы…
Поначалу Туран заинтересовался всем этим и подолгу разглядывал ландшафт внизу. Все же, если глядеть сверху, Пустошь выглядит совсем иначе… чище как‑то, интересней. Да и много ли он мог увидеть, когда волок телегу в караване Макоты? На «Крафте» – иное дело. Но потом возбуждение схлынуло, и вскоре проплывающая внизу местность казалась совсем однообразной. Все те же овраги и холмы, заросли колючего кустарника да полоски дорог. По дорогам ехали самоходы и телеги, шли пешие.
Тим Белорус объявил:
– Гляди‑ка, все в одну сторону бредут. От Херсон‑Града. Сколько летим над ними, а встречных не видать.
– Мне нужно в Херсон‑Град, – напомнила Макс.
– Ты уже говорила об этом, – махнул рукой Ставро. – И я согласился, хотя поначалу был против. Сперва к Яме, наберем газа, потом в Херсон‑Град. Не нравится мне, что все в одну сторону. Скоро сезон ветров, сейчас движение на дорогах должно быть оживленнее. Почему караваны с севера не спешат возвратиться до начала непогоды?
Туран сходил проведать Крючка, а когда возвратился, экипаж «Крафта» громко спорил, все попеременно тыкали пальцами в лобовое окно и старались перекричать друг друга. Туран глянул туда – на горизонте маячило густое черное облако. Оно было далеко, растекалось над плоской равниной широким пятном. Невозможно разобрать, что там происходит.
– Мне нужно в Херсон‑Град, ты не понимаешь! – наседала Макс на Ставридеса. – Немедленно! Почему ты разворачиваешь термоплан? Меня ждут! Летим в Херсон!
Туран догадался, что облако накрывает Херсон‑Град, а Ставро сменил курс, направляясь к Яме. Бородач вяло отбивался, Макс наседала, а Белорус изредка вставлял ехидные реплики насчет обеда, который подгорает у нее в Херсон‑Граде. Наконец терпение Ставридеса лопнуло.
– «Крафт» – мой термоплан! – рявкнул он. – И я здесь решаю, куда лететь! Так что научись уважать хозяина, раз уж попала ко мне на борт!
Макс отступила – Туран впервые видел растерянность на ее решительном лице. Она села на пол и отвернулась, и вид у Знатока был такой жалкий, что даже Белорус заткнулся.
– Мне нужно в Херсон, – повторила Макс, но уже без прежнего напора. – Ты не понимаешь.
– И мне нужно в Херсон‑Град, – Ставро тоже сбавил тон и старательно говорил спокойней. – Это ты не понимаешь. У меня в Херсон‑Граде женщина, она ждет. Но если ей нужна моя помощь, я должен быть готов эту помощь оказать. Так что «Крафт» должен быть полностью заправлен, тогда он готов к любым переделкам. На Арене встречались бойцы посильней меня, но если они не умели ждать, не умели собраться к нужному моменту, они проигрывали. Ты знаешь, что такое проигрыш на Арене? А я выигрывал – догадайся почему! Мы будем в Херсон‑Граде не позже утра. Если все сложится удачно, то даже раньше. Выспись пока. Слышишь, Макс? Послушай моего совета: поспи сейчас, в Херсон‑Граде на это может уже не быть времени.
– Если они убьют меня за опоздание, сон мне будет ни к чему.
– Никто тебя не убьет, я с тобой пойду и встречусь с этими, которые такие нетерпеливые! – выпалил Белорус. – Со мной тебе нечего бояться. Я тоже пойду, – добавил Туран. С тех пор, как сгорела отцовская ферма, он впервые предложил кому‑то свою помощь.

* * *

― Так почему же ход перекрыт? Ты глянь, какая дура там железная… Ведь раньше не закрывали его, а теперь? И на мостках вроде нет никого. Нет, ты видишь?
― Как я могу видеть, ежели бинокля у тебя? – рассердился Макота. – Дай сюда!
Они сидели на кабине «Панча», свесив ноги на лобовую броню. Было жарко и душно, солнце будто прилипло к зениту и никак не могло сползти оттуда. От гейзеров, бьющих в долине, которая лежала между временным лагерем отряда и Кораблем, поднимался белый пар. Он не помешал бандитам разглядеть, что дыра в огромном ржавом борту – та, к которой с мостков на озере вели аппарели, та самая, через которую несколько дней назад караван Макоты въехал внутрь громады – перекрыта железной плитой.
– Она на колесах, кажись, – сказал атаман.
– Кто? – не понял Дерюжка. – Железяка эта?
– Ага. Это как ворота такие раздвижные… на колесной паре стоит.
– Но зачем они вход‑то перекрыли? И почему на озере никого?
Пожав плечами, Макота опустил бинокль и встал.
– А вот подъедем, тогда и узнаем. Захар, что у вас? – громко спросил он.
Сбоку от самохода был расстелен большой брезент, на нем лежали всякие детали из нутра «Панча». Перепачканные машинным маслом Стопор с Захаром вовсю орудовали разводным ключом и масленкой. Неподалеку столпились кочевники, кроме тех, которых Вышиба поставил на близлежащие холмы охранять лагерь, с любопытством перешептываясь и толкая друг друга локтями, наблюдали за бандитами, при этом не забывая подобострастно поглядывать на Макоту. Его людоеды называли не иначе, как Загра‑Чу‑Рук – насколько атаман понял, в переводе на язык нормальных людей это означало Огненный Демон Ила.
Надо их позже в штаны переодеть, подумал Макота. В штаны да рубахи, да заставить вымыться… Небось, сезонами не моются, животные, вон как несет – аж Захар морщится.
Дикари были шумливы, суетливы и вороваты (вчера механик жаловался, что у него прямо из‑под носа увели почти полную бутыль самогона), но атаман оставался доволен. Двадцать воинов, владеющих копьями, ножами и духовыми стрелами – это сила хоть в Донной пустыне, хоть в Пустоши. Хотя дело не столько в их боевых качествах, сколько в преданности. Людоеды всерьез считали Макоту демоном в человеческом обличьеи без возражений выполняли любые его приказы. Атаман очень это ценил – хороший пример для подчиненных!
Наконец Захар не выдержал, вскочил и заорал на подступавших все ближе к брезенту кочевников, грозя им кулаком. Механик с самого начала людоедов невзлюбил, от их смуглых рож его кривило, от здоровяка Вышибы он шарахался, а когда у него еще и поперли предпоследнюю, по его словам, бутылку, Захар вконец осерчал и теперь кроме как криками с ними не общался, а именовал не иначе, как «смугложопыми» (людоеды, впрочем, приняли это за уважительное обращение – нечто вроде «смелые воины» или «люди пустыни»). Стопор воспринял дикарей равнодушно, а Дерюга побаивался, но хорохорился и пытался командовать, да только его не слушали, так что, в конце концов, Макоте пришлось сказать молодому, что если тому надо отдать какой‑то приказ, так чтоб делал это через Вышибу.
― Чего встали, тра‑та‑ра‑рам?! – разорялся Захар, размахивая кулаками. – Лупалки свои чего вылупили, гниды смугложопые?!!
Ветер колыхал набедренные повязки, сплетенные из травы и разноцветных шнурков, шевелил облезлые перья в волосах. Дикари попятились, весело переговариваясь гортанными голосами, потом из‑за «Панча» показался Вышиба с копьем – заточенным арматурным прутом, обмотанным полосками кожи. Вождь что‑то приказал кочевникам, и они отошли. Часть их разбрелась по лагерю, другие присели на корточки, достали из соломенных сумок куски вяленого мяса (Макота подозревал, что это волчатина, а не человечина… хотя кто его знает?) и принялись есть.
– Захар! – окликнул атаман, и механик повернулся. – Когда закончите?
– Нескоро! – отрезал тот. – Всю ходовую перебирать – мыслимое дело в таких условиях! Ни эстакады, ни струмента толкового… Да это вообще в мастерской делается!
– А ты здесь делай! – отрезал Дерюжка. – И побыстрее!
Захар сверкнул на молодого глазами и присел рядом со Стопором. А Дерюжка обратился к хозяину:
– Разведать бы нам, прежде чем туда ехать.
Макота задумчиво глядел на Корабль, черно‑рыжей пятнистой громадой высящийся над облаком пара впереди. «Панч» с корабля точно не увидят, никто не заинтересуется им и не припрется сюда поглядеть, что это за машина прячется позади гейзеров, так что можно сходить туда, осмотреться. Мало ли, что на Корабле произошло за эти дни? И, правда, ведь непонятно, с чего это они вход перекрыли. Ну, вот Макота и осмотрится, а хлопцы тут пока машину починят.
– Захар, горючего сколько у нас? – спросил он.
Тот, не поднимая головы, махнул рукой:
– Мало. Надо заправляться.
– Так, ну, лады! – атаман начал слезать с кабины. – Схожу туда, а вы пока тут…
– Хозяин! – едва ли не взвизгнул Дерюжка, и Макота схватился за автомат.
– Че?! – заорал он, вскакивая и оглядываясь. Вокруг ничего подозрительного не было.
Молодой, часто моргая, подался к нему и горячо зашептал:
– Ты уходишь?! Нас здесь оставить хочешь?!
– Ну да, – кивнул атаман, все еще не понимая, с чего это помощник так испугался. – Ты ж сам тока что сказал: разведать надо.
– Так я ж не тебя имел в виду!
– А кого? – удивился Макота. – Стопора, что ли, послать? Он дурной, ничего не узнает толком. Или Вышибу? Так его и не пустят туда вообще.
– Меня, меня пошли!
Макота уставился на Дерюжку.
– Э, молодой, че это с тобой? – спросил он, наконец. – Чего спужался?
– Да тут же эти… – помощник повел рукой в сторону гомонящих дикарей. Посреди лагеря, сложив руки на груди, стоял их вожак и наблюдал узкими глазами за двумя людьми на крыше самохода. – Они же… Они, ну…
– Что – ну? – Макота начал догадываться.
– Людоеды они! А мы – люди! Съедят нас, ну как ты не понимаешь? Вот как ты уйдешь, так и съедят!
– Да с чего вдруг?.. – начал атаман, и тогда Дерюжка решился на отчаянный шаг: он перебил хозяина.
– Да с того, что они тебя почитают! Ты для них… ну, бог! Они молятся на тебя, за спиной у тебя шепчутся так… эта… подобострастно! – единым духом выпалил он сложное слово. – И каждый вечер на колени бухаются да лбами по илу стучат во главе со старшим своим, это чтобы замолить тебе, значит, чтоб ты посред ночи опять демоническое обличье не напялил и не покрошил их всех. Да ты ж сам видал…
– Видал, – кивнул Макота, против ожидания Дерюжки не впавший в ярость после того, как его перебили.
– Ну вот! Тебя они почитают, боятся, слушают, а потому и нас не трогают. Но как ты уйдешь…
В словах молодого была своя правда. Вот если вывести кочевых из пустыни, да приодеть, да влить их в ряды банды – ну, хотя бы сделать из них отдельный боевой отряд, но чтоб жили они вместе с остальными во Дворце – вот тогда им больше доверия будет. Обтешутся, привыкнут, на людей похожи станут. Но сейчас‑то они прежние, дикие совсем, и как бы ни потряс их исторгаемый Макотой демонический свет и страшное чудо‑оружие в его руках, Донная пустыня – вот она, вокруг, стоит только сесть на маниса да ударить пятками по тугим бокам ящера – и страшный демон останется далеко позади.
И потому прав молодой, понял Макота. Нельзя атаману пока уходить надолго, нужно, чтобы людоеды его каждый день видели. И еще неплохо было бы снова силу свою демоническую показать, к примеру, включив ближайшей же ночью доспех, да поразмахивать светопилой.
Но тогда, получается, кроме Дерюги идти на разведку и некому?
– А ты сможешь? – спросил атаман.
– Смогу! – закивал помощник. – Чего ж не смочь? Дело нехитрое!
– Нехитрое! – Макота скривился. – То‑то и оно, что неизвестно, что там к чему, и может оно все как раз хитрым обернуться… Так, ладно, слухай тогда внимательно!
После этого Макота некоторое время рассказывал помощнику, как и что делать на Корабле, как себя вести и куда идти. Потом они спустились в кабину, атаман прошел в свой отсек, отвернув ковер, вытащил из‑под куртки ключ и отпер замок спрятанного в полу сейфа. Достал три серебряных монеты… подумал‑подумал – и добавил к ним еще две. Заперев сейф, а после дверь отсека, вернулся к помощнику и сунул ему деньги.
– Держи, – недовольно буркнул Макота. Не любил он расставаться с деньгами, ох, не любил. – Но все не трать.
– Спасибо, хозяин! – Дерюжка с такой собачьей преданностью заглянул атаману в глаза, что тот даже отпихнул его от себя.
– Да иди ты! Че вытаращился? Ты все уразумел?
– Уразумел, хозяин! – помощник спрятал монеты в карман.
– Точно?
– Точно, хозяин!
– Ну, так бери стволы и топай. Чтоб до вечера назад был.
– Слушаюсь, хозяин!
Дерюжка сунулся в спальный отсек, взял со стойки обрез, проверил пистолет на ремне, поплевав на ладонь, пригладил пыльную шевелюру, спрыгнул с подножки, поправил ремень и, со значением покосившись на Стопора и Захара, которые, оторвавшись от работы, уставились на него, зашагал к Кораблю.
Атаман, распахнув дверцу кабины, присел на подножке и стал набивать трубку табаком. Дикари с почтительного расстояния наблюдали за ним.
– Макота! – позвал Захар.
– Чего тебе?
– Куда молодого отправил?
– На Корабль, – пояснил он, раскуривая трубку. – Будет за разведчика.

Глава 7

Увидев стоящие на берегу Соленого озера машины, Дерюжка упал в трещину, рассекавшую иловую корку, и в воздух поднялась темная пыль. Мучительно захотелось чихнуть, он ухватил себя за нос и потер переносицу. Потом осторожно выглянул.
Неподалеку от ближайшего въезда на мостки стояло то, что в южной Пустоши называли «карательной колонной» – харьковские Цеха иногда присылали такие для защиты своих интересов. Эти колонны были сродни диверсионным бригадам топливных королей, рыскающим по Пустоши в поисках нелегальных нефтяных скважин (под «нелегальными», естественно, подразумевались те, которые копали независимые старатели, не входящие в московские кланы). Ну, а карательные колонны харьковчан уничтожали доморощенные оружейные мастерские, если те начинали производить что‑то, отличное от простейших пороховых самострелов и слабосильных арбалетов, а еще громили оружейные рынки, стоило им хоть немного разрастись. Арсенал на Корабле был единственным местом, где активно торговали оружием и которое харьковчане пока не пытались уничтожить. Неужели теперь собрались?
Колонна состояла из двух бронеходов, на взгляд бандита, довольно‑таки устрашающих: платформы на четырех осях с черными ребристыми колесами, на платформах – приземистые железные коробы с решетчатыми окошками в клепаной броне. Вверху по центру короба была вращающаяся башня с четырехствольным пулеметом.
От кормы одного броневика шел провисающий кабель в железной оплетке. Заканчивался он на передке громады, высившейся между бронеходами, – Дерюжка слыхал от Захара, что эту штуковину называют боевой гусеничной башней. Конус с широким основанием и срезанной верхушкой состоял, насколько он помнил рассказы механика, из люминиевого каркаса, закрытого люминиевыми же пластинами, а поверх еще и броней из нескольких слоев толстой грубой кожи. Пули такую не возьмут, даже если в упор палить. В покатых стенах были щели для стволов, в основании – стальная дверь, а заканчивалась башня небольшой круглой площадкой, закрытой железной оградой с бойницами. Над площадкой торчал медленно вращающийся ветряк, а на двери был нарисован герб Цеха, приславшего эту колонну: два перекрещенных пушечных ствола, и над ними – взрыв, похожий на распускающийся цветок.
Башня высотой с двухэтажный дом стояла на гусеничной платформе. Никакой системы управления видно небыло – рулевое колесо с педалями и прочим пряталось в основании башни. Дерюжка прикинул, что внутримогли засесть бойцов десять, не меньше.
Еще у Соленого озера стояла пара непривычно больших мотоциклеток: три колеса, два сзади и одно спереди, а посередине сваренной из рельс треугольной рамы – перевернутое решетчатое ведро, под которым запросто уместились бы два‑три человека. Под ведром была упрятана и рулевая вилка с сиденьями.
Пара бронеходов, пара мотоциклеток да башня… непонятно, зачем все это тут стоит. Если харьковчане решили всерьез с Арсеналом разобраться, то ведь мало одной колонны – как бы угрожающе ни выглядела боевая башня, ничего она Кораблю не сделает. Там же куча людей живет, и стволов у них немерено… да их всех, чтобы перебить, харьковским целую армию прислать надо!
Бандит приподнялся немного повыше. Крышка одного «ведра» была откинута, из него по пояс высунулся цеховой солдат: жилетка с карманами и петлями, где висело всякое оружие от большого ножа до ребристых гранат, голые мускулистые руки в наколках, сетчатый платок, обматывающий шею и накрывающий голову, и все это – бледно‑желтое, с неяркими зелеными разводами. В руке бойца была длинная самокрутка. Со стороны колонны тянуло дурман‑травой.
На переднем бронеходе устроился еще один харьковчанин – тоже в платке, а еще в пятнистых бриджах и высоких черных сапогах на шнуровке, плотно облегающих ноги, повторяющих контуры лодыжек и ступней.
На башне под лениво вращавшимся ветряком сидели двое, внизу из‑под платформы торчали ноги в таких же облегающих сапогах, похожих на толстые черные чулки. Правая двигалась, словно обладатель ног подергивал ею в такт мелодии, которую напевал себе под нос. Из‑под днища доносился стук молотка по железу.
Колонна харьковчан у Корабля – что это значит? Дерюжка не мог понять. Вот был бы здесь хозяин! Он умный, он во все сразу врубается, а Дерюжка… Да нет, и Дерюжка (а вернее – уже не Дерюжка, теперь он Дерюга!) тоже умный, а иначе, почему он стал первым хозяйским помощником – именно он, а не, к примеру, Стопор или там покойный Малик? Или тот же Захар? Был Дерюга у Захара на побегушках, а теперь сам на механика покрикивает!
Большой Дерюга. А еще Отважный, Меткий и Умный. Бандит даже улыбнулся, так приятно это звучало.
А раз умный он – значит, сам все сообразит и все решит. Вернется к хозяину, который волнуется сейчас там, за долиной с гейзерами, и скажет: не переживай, Макота, Умный Дерюга все проблемы закрыл, все утряс. А Макота и ответит…
Боец на мотоциклетке, выпустив изо рта клуб дыма, щелчком отправил самокрутку в сторону бандита, и тот, вздрогнув, с усилием вернул внимание к происходящему впереди. Самокрутка упала в паре шагов от трещины, ударившись о твердую корку, взорвалась красными угольками и стала гаснуть.
Почему колонна тут стоит? И почему вход в Корабль перекрыт? Связано это как‑то? Наверняка! А как? Может, харьковские Корабль атакуют… Да нет, не похоже как‑то на атаку. Они вон даже и не глядят особо в его сторону.
Подул ветерок, дымок над самокруткой завернулся смерчем. Порыв ветра поднес прозрачное сизое облачко к трещине. Ноздри Дерюжки затрепетали от сладкогозапашка – и вдруг он, совершенно для себя неожиданно, чихнул.
Вышло по‑настоящему громко и звонко – на всю пустыню!
Впереди произошло какое‑то быстрое движение.
Дерюга во время своего богатырского чиха зажмурился, а когда снова открыл глаза, в его сторону были направлены несколько стволов.
Внутри у Смелого Дерюги все оборвалось. Дрожь прошла по телу, он сжал кулаки, до боли вдавив ногти в ладони.
– Кто это там? – спросил сидящий в мотоциклетке боец, целясь из револьвера. – Маздай!
– Вижу его! – откликнулся голос с вершины башни. В бойнице показалось лицо в желтых очках, потом над железной оградой выпрямились двое с автоматами (Дерюжка сразу понял, что это автоматы, потому что они были точно такие же, как у охранников Графа). Один перегнулся через ограду и направил на Дерюгу ствол, второй по перекладинам, приваренным к стойке ветряка, забрался повыше и стал там крутиться, приложив ладонь козырьком ко лбу – выглядывал, есть ли вокруг колонны еще кто.
– Людоед? – с любопытством спросил мужик в мотоциклетке. Он вытащил из чехла на груди и нацепил на нос большие очки с закопченными грязно‑желтыми стеклами. На правом стекле был нарисован черный прицельный крест.
– А вот щас и увидим, – ответил Маздай. – Эй, ты, вылазь!
Дерюжка лежал ни жив, ни мертв. Человек, стучащий под днищем башенной платформы, выбрался из‑под нее и поднялся на ноги, сжимая в одной руке молоток устрашающих размеров, а в другой – нож, тоже не маленький. Лицо его было в копоти, на голой груди поблескивали пятна машинного масла.
– Что такое? – хрипло спросил он.
– За нами кто‑то из трещины той следит, – лениво пояснил харьковчанин, сидящий в мотоциклетке. Из другой высунулся еще один, тоже в платке и с револьвером, потом откинулась книзу полукруглая дверь в основании башни, и оттуда показались два автоматчика.
– Сугуба, проверь, что ль? – окликнул Маздай сверху. – Он один там, я вижу. Эй, ты у нас под прицелом! Попробуешь ствол вытащить – сделаем из тебя решето, понял?
Механик, не спеша, зашагал к трещине, почесывая выпачканную в масле грудь. На животе его красовалась татуировка, повторяющая рисунок на двери башни: стволы и взрыв над ними.
Дерюжка глубоко вдохнул и поднялся, вытянув руки над головой.
Он к тому моменту клял себя последними словами. Дерюжка вообще легко от хвастовства переходил к самоуничижению, которое, впрочем, так же легко сменялось приступами спеси. Непостоянен он был в чувствах, неуравновешен и противоречив. Хозяина он любил и одновременно ненавидел за грубость его и за то, что, по мнению бандита, не отдавал тот Большому Дерюге должного. Боялся Макоту, временами хотел даже убить – и был в то же время ему предан всей душой. Бандитская жизнь Дерюжке разом нравилась – и казалась чрезмерно опасной, суматошной и какой‑то… не сулящей ничего хорошего в будущем, что ли. Убивать ему тоже нравилось, забавно это, стрелять по людям, как по мишеням таким бегающим, – но боялся крови и рукопашного боя, не любил ножи и вообще всякие острые штуки. А сам себе Дерюжка казался то лихим бойцом, умным стратегом и вообще отвязным парнем, а то – довольно‑таки жалкой, глупой и трусливой личностью.
– Не стреляйте! – дрожащим голосом попросил бандит, но напомнил себе, кто он есть такой, приосанился, даже руки слегка опустил. Откашлялся и добавил хрипло: – Не стрелять!
– Замри! – рявкнул Сугуба, и Дерюжка снова вытянул руки так, будто они двумя туго натянутыми лесами были привязаны к небу.
Сугуба приближался, очень многозначительно помахивая ножом, а молоток положив на широкое плечо. Дерюжка понял, что это конец: задание он провалил, не успев даже толком приступить к выполнению, на Корабль не проник, ничего не выяснил, спалился, как последний идиот. Сейчас Большому Отважному Дерюге, который на самом деле никакой не Большой и не Отважный, а, натурально, Маленький Испуганный Дерюжка, дадут ключом по башке, потом свяжут, затащат в эту страшную башню и там начнут пытать, а он боль плохо переносит – и расскажет врагам про отряд, притаившийся совсем недалеко, за долиной с гейзерами… Конец всему!
Харьковские ведь током пытают, так Захар рассказывал! – вспомнил он и едва не упал, так плохо ему стало от этой мысли. Даже в глазах потемнело на мгновение. Вон и ветряк у них, стало быть, электричество есть! Картина того, как голый дрожащий Дерюжка сидит посреди большого гулкого помещения, примотанный к железному стулу, с ногами в тазу, полном воды, а вокруг стоят зловещие харьковские душегубы и подносят к его беззащитному телу оголенные концы провода, который идет от жужжащего где‑то в полутьме генератора, – картина эта столь явственно возникла перед его внутренним взором, что он вдруг завизжал и со всей силой отчаяния засандалил Сугубу носком ботинка между ног.
А после прыгнул назад, повалившись спиной в трещину, развернулся и ужом пополз прочь от колонны карателей.

* * *

Макота, услышав выстрелы, вскинул голову. Он сидел на краю кабины с трубкой в зубах и, когда из‑за накрытой паром долины донеслась автоматная очередь, поперхнулся дымом. Захар со Стопором вскочили с брезента, дикари разом повернулись в сторону Корабля.
Атаман прокашлялся, постучал себя по груди, выбил трубку и встал. А ведь это не там стреляют, понял он, не на Корабле, то бишь – ближе где‑то.
– Вышиба! – гаркнул он.
Здоровяк с неподобающей вождю поспешностью подскочил к самоходу и встал под кабиной, подняв к атаману смуглое лицо.
– Пошли туда одного… нет, двоих, – велел Макота. – Но чтобы осторожно, ясно? Самых ловких, тихих. Пусть разведают, кто это там стреляет, и сразу назад.
Он присел на корточки, заглядывая в сосредоточенное лицо вождя.
– Слышь, ты понял‑то, че я хочу?
– Понял, да! – Дикарь побежал обратно.
Пока он подзывал двух кочевников и втолковывал им задачу, тыча пальцем в сторону долины, Макота повернулся к своим людям и сказал:
– Захар, может так статься, что нам скоро ехать надо будет. Мы закончили почти, – кивнул механик. – Надо только маслопровод еще…
– Слышь, ты давай мне безо всяких «почти»! – прикрикнул атаман. – Быстро все назад вкручивай и чтоб до того, как разведчики ихние вернутся, «Панч» уже ехать мог!
Захар хмуро отвернулся. Макота потрогал магазин автомата, висящего на плече, сунул руку под куртку и на всякий случай перевел кругляш на доспехе в среднее положение.
Выстрелы со стороны Корабля стали реже, но не смолкали. Два разведчика, вооруженные костяными ножами, уже спешили к долине с гейзерами. Вышиба отдавал приказы – дикари поднимались и отвязывали манисов от кустов.

* * *

Дерюжка полз, как не ползал никогда в жизни. Пули взвизгивали над головой, локти пробивали иловую корку, он извивался и сопел. Сквозь стоны и ругань Сугубы донесся топот ног. Вытащив пистолет, бандит отвел назад руку, на ходу трижды выстрелил… И попал! Он и сам не ожидал, хотел лишь припугнуть харьковских, чтобы остановились, – но после третьего выстрела раздался вскрик и звук падения. Наверное, там бежал только один… То есть сейчас и остальные побегут, но этого, первого Меткий Дерюга уложил мордой в ил!
Сзади взревела мотоциклетка. Глухо, низко зарокотал бронеход.
Но Быстрый Дерюга к тому времени достиг склона, за которым начиналась долина гейзеров. Земля под ногами пошла с уклоном, белые клубы окутали его.
Нет, нельзя. Он же ничего не сделал вообще! Ему в Корабль нужно проникнуть, выведать, что к чему, может, даже хлопцев вывести оттуда. А сейчас если вернется он, так что скажет? Прости, хозяин Макота, я тут харьковским на глаза попался, не успев даже к озеру выйти, они тревогу подняли и теперь ездят там по берегу… Так, что ли?
Звук мотора стал громче, и в теплом белом тумане возник приземистый силуэт. Дерюжка, что было сил, сиганул в сторону, упал. Мотоциклетка пролетела мимо, ударилась о склон передними колесами, потом задними – и понеслась дальше, в долину.
Не дожидаясь, когда появится вторая, он рванул в сторону по краю обширной впадины, на дне которой били гейзеры.
Пар поредел, Дерюжка опустился на четвереньки и выставил из него голову, как из рыхлой ватной стены.
Вторая мотоциклетка, башня и один бронеход стояли на месте, а другой ехал вокруг долины – но не в ту сторону, куда побежал бандит, а в противоположную.
Он вскочил и бросился к озеру, надеясь, что никто из харьковских не глядит сейчас в его сторону. Надежда была, в общем‑то, глупой, но Удачливому Дерюге свезло: пока он пересекал открытое пространство между облаком пара и берегом, в него никто не выстрелил, и крики со стороны колонны не донеслись – значит, не заметили.
С разбегу он обрушился в озеро, понадеявшись, что шум двигателей помешает цеховым солдатам услышать плеск воды. И опять подфартило ему – они не услышали. Дерюжка сразу нырнул и выставил голову над поверхностью, лишь миновав два мостка. Оглянулся – теперь сберега его точно не увидеть. Фыркая, он поплыл дальше.
И вспомнил про катранов. Вспомнил, что происходило в озере, когда бандитский караван с разгону влетел на мостки, спасаясь от погони кочевых, вспомнил тело с откушенной головой и черный плавник, рассекающий воду.
Внутри опять все сжалось. Он закрутил головой. Нет, пока никаких плавников вокруг не видать, но это ведь ничего не значит, они в любой миг могут появиться. А еще как‑то очень тихо тут, безлюдно. Почему рядом с домиками на сваях никого не видно? Двери закрыты, ставни на окнах тоже… Местные от харьковских, что ли, попрятались?
Убедившись, что караван остался далеко позади, бандит схватился за одну из свай, на которых стояли мостки, быстро по ней залез и выставил голову над дощатым настилом.
С перепугу он проплыл больше, чем думал, – берег остался далеко позади, а вот две аппарели, ведущие к дыре в борту Корабля, были рядом. Боевая башня, мотоциклетка и один бронеход стояли на прежнем месте, вторая машина медленно катила прочь вокруг долины гейзеров.
Дерюжка выбрался наверх, присев на корточки, стащил куртку, отжал и накинул на плечи. Выпрямившись, проверил пистолет. Пока не высохнет, толку от него не будет… А ведь обреза‑то нет! – сообразил он. Потерял, растяпа, пока ползал или плавал – плохо закрепил на ремне, вот оружие и выпало. Макота за такое не похвалит, он бережливый, чтобы не сказать – жадный. Значит, теперь у Дерюжки еще один повод есть самостоятельно дело до конца довести.
– Эй, ты! – донеслось сверху, и бандит поднял голову.
Вход в Корабль перекрывала железная плита на колесной паре, которую при необходимости можно было откатить вбок. Плита не достигала верхнего края дыры, там оставался просвет, из которого на непрошеного гостя глядели три лица.
Дерюжка стал тем, кем стал, не благодаря выдающемуся уму, решительности, смекалке или хитрости. Главным его достоинством было понимание того, как себя вести, как держаться в любой ситуации, что и с какими интонациями говорить, когда и кому дерзить или грубить, а перед кем прогибаться. Это интуитивное, неосознанное умение еще никогда не подводило его.
Бандит ссутулился, обхватил себя за плечи и зашагал по аппарели, оставляя мокрые следы.
– Впустите меня! – попросил он.
– А ты кто такой? – спросило одно лицо, когда бандит оказался на железной плите перед дырой.
– Путник я!
– Что еще за путник?
– Ну – странник.
– И как здесь очутился, странник? – хмыкнуло другое лицо, небритое и с мешками под глазами.
– Мы караваном шли, небольшим, – запинаясь, стал рассказывать Дерюжка. – Я охранником был. Наемник я, торговец, хозяин каравана нанял. Людоеды на нас напали. Ну и…
– А что это за выстрелы там были? – перебило третье лицо. В отличие от первых двух, выглядело оно настороженно и смотрело на гостя с подозрением. – И почему колонна наша движется?
«Наша»? Дерюжка повнимательнее пригляделся к лицам. Первые два – местные охранники, смекнул он, то есть эти, как их… прокторы. А третье, стало быть, харьковчанин. Да что же это происходит на Корабле, почему вход прокторы вместе с цеховыми бойцами охраняют?
– Так людоеды же, – ответил он на вопрос третьего лица. – Они караван остановили, ну я и смылся. Одного кочевого из седла выбил и на манисе его уехал. Они за мной. Уже возле озера нагнали, маниса подстрелили из трубок своих, я упал, покатился, вдруг!.. – Дерюжка врал убедительно и вдохновенно, размахивая руками. – Вдруг – пар кругом! Белое все…
– Это ты в долину гейзеров попал, – пояснило небритое лицо.
– Попал! – закивал бандит. – Слышу – выстрелы сзади. Наверное, людоеды на вашу колонну наткнулись. А яиз пара выскочил, да и в воду…
– Много дикарей? – перебил харьковский.
Бандит замотал головой.
– Не! Их и там‑то… – он махнул рукой в сторону, где якобы остался торговый караван, – не сильно много было, а за мной всего несколько погнались. Ну, меньше десяти точно.
Лица переглянулись.
– Так ж что вы, ежели людоедов немного, караван не отбили? – спросило первое презрительно. – Вот ты – наемник, а бежишь, вместо того, чтобы драться.
Дерюжка развел руками.
– Да я, понимаете, впервые на такую работу нанялся, раньше‑то батрачил больше. Ну и вот…
– Чей караван? – осведомилось харьковское лицо.
– Чечени из Дворца, – не моргнув глазом, выпалил бандит.
Лица снова переглянулись.
– Не слыхали о таком, – сообщило небритое. – И что ты теперь собираешься делать, наемник?
– Так в Корабль хочу, – удивился Дерюжка. – Впустите!
– А чего нам тебя пускать?
– Так ведь… – он растерялся, не зная, что сказать. – Ну, это ж Корабль! В него все заходят, кто через пустыню идет… Почему вы меня не пускаете?
– Потому что комендантский час! – со значением пояснило небритое лицо и, покосившись на харьковчанина, добавило: – Из‑за этих вот.
– Чего комендантское? – не понял бандит. – Какой еще час?
– Не «чиво», а так это называется. Обыски щас на Корабле и всякое такое, потому никого вовнутрь не пускаем.
И тут Дерюжка понял, что им надо. И почему прокторы так выжидающе смотрят на него. А он‑то хотел сэкономить, а хозяину сказать, что потратил серебро… Эх!
– Пропустите! – повторил он. – У меня монета есть!
– Одна? – уточнило небритое лицо.
– Большая? – оживилось другое.
– Большая! – кивнул Дерюжка. – Серебряная!
Небритое сказало:
– Не, мало. Нас же двое.
– Больше нету, – насупился бандит.
– А ты поищи.
Ползуна тебе за пазуху, а не две монеты, озлобленно подумал Дерюга. Похлопал себя по карманам, сунул в них руки и покачал головой.
– Нету больше.
Прокторы снова переглянулись.
– Так нам что, одну на троих делить? – спросил небритый.
Цеховой боец отвернулся, давая понять, что не участвует в этих играх, после чего все трое убрались из просвета над плитой. Вскоре она со скрипом поползла вбок. Дерюжка, не опуская руки, поспешил вперед, и как только вошел в гулкое нутро Корабля, перед ним предстал небритый проктор, оказавшийся коротышкой в шортах и пятнистой темно‑синей куртке. Остальные двое, слезшие с железной полки, приваренной в верхней части плиты, налегли на нее и стали толкать обратно, закрывая проход.
Дерюжка оказался в начале короткого просторного коридора, состоящего из жестяных перегородок. На другом его конце под раскрытыми воротами стояли трое харьковчан в желто‑зеленой форме, с автоматами в руках.
Коротышка, забрав монету, кивнул в сторону харьковских бойцов.
– Иди, они тебя не остановят.
Дерюжка уже и сам смекнул: деньги с него слупили почем зря, на самом деле пропускать людей внутрь Корабля не запрещено, а вход перекрыт наоборот, чтобы никто не покинул его без разрешения. Кого‑то, стало быть, тут харьковские ищут, договорившись с прокторами, то есть никакой это не наезд на чужой оружейный рынок, а скорее уж облава.
Ну и ладно, решил бандит, мне бы только хлопцев отсюда вывести.
– Эй, стой! – окликнул его хмурый боец, дежуривший вместе с прокторами у плиты. – Людоедов там точно немного?
– Да четверо всего! Ну, может, шестеро… И еще ж я одного подстрелил, пока они за мной гнались.
Цеховой с подозрением глядел на него, но возражать не стал – видно, они не получили никаких указаний насчет людей, желающих войти в Корабль, только насчет тех, кто хотел его покинуть.
Дерюжка стащил ботинки, вылил из них воду, обулся и зашагал по жестяному коридору, размышляя, что главное для него теперь побыстрее добраться до отсека, где Макота оставил бандитов, которых не взял с собой в путешествие к Разлому.

* * *

Чем дальше на север, тем оживленней делалось движение внизу. Ставро вел «Крафт» так, чтобы не приближаться к оживленным трактам, и караваны казались сверху черными змейками, которые струятся по светлым полоскам дорог. За змейками тянулись шлейфы желтой пыли.
Потом впереди показались струйки дыма, косо встающие над плоской равниной. Эти были куда жиже, чем дымное облако, нависшее над Херсоном, и «Крафт» не стал менять курс. Когда термоплан достиг основания дымного столба, костер внизу уже догорал. Небольшой завалившийся набок самоход едва чадил, в стороне горели два сендера: один жарко пылал, другой казался целым, и струйка серого дыма над ним была совсем жидкая.
– Кетчеры напали на караван, – со знанием дела пояснил Белорус. – Да в этот раз не заладилось у них, отбились торговцы. Бросили грузовик и ушли. Даже ненадолго задерживаться не стали, что‑то их дальше гонит.
– Кетчеры – необычное слово, – заметил Туран. – Почему их так зовут?
– Сперва так называли последователей Алекса Кетчера, – объяснила Макс. Похоже, она была рада возможности отвлечься от грустных мыслей и предчувствий. – Ассенизаторы свалок, так они себя называли.
Носили рыжие банданы и думали, что все станут их бояться. Ну, а нынешние – это уже попросту отбросы, бандиты.
– А кто такой Алекс Кетчер?
– После Погибели генерал Кетчер собрал войско, убиваливсех без разбору. Мне кажется, Алекс был сумасшедшим, но что касается истребления остатков человечества, его армия действовала вполне организованнои планомерно.
Справа по курсу показалось густое пылевое облако, ползущее наперерез термоплану – приближался большой конвой. Ставро поглядел в бинокль и перевел двигатель на максимальные обороты.
– Чего там, борода?
– Омеговцы. Не хочу с ними сближаться.
– И то верно, от встреч с омеговцами остаются дурные воспоминания. Помню, когда нас отправили на запад, на границы области симбионтов… – Белорус пустился в воспоминания и стал красочно описывать, как встречные убирались с дороги, едва завидев солдат в черном.
Макс в разговоре не участвовала, она стояла у левого борта и не сводила глаз с черной тучи, нависшей над Херсон‑Градом. Позже, когда город остался позади, вышла из рубки и приникла к окошку в коридоре – оттуда черное марево было еще видно. «Крафт» увеличил скорость, одновременно набирая высоту, и разминулся с колонной омеговской техники.
Под вечер дороги опустели – кто хотел убраться от Херсона, успел это сделать, теперь с термоплана не было заметно никакого движения. Изредка попадались участки возделанной земли и окруженные оградами фермы. Между постройками никто не показывался. То ли местные сбежали, то ли попрятались.
Когда солнце склонилось к горизонту, и уже вот‑вот должно было кануть в черную полосу дыма, Ставро объявил:
– Скоро будем на месте. Тур, идем, приготовим газовый патрубок, объясню тебе, что делать. Когда будем на Яме, время терять не придется.
Яма оказалась пологой воронкой, окруженной кольцом здоровенных камней. Из дна воронки бил гейзер. Вокруг гейзера в грунт были врыты изогнутые трубы. Струя газа то ударяла высоко вверх плотным белым столбом, то опадала. Ставро подвел термоплан к воронке, и Туран закинул швартов на трубу. Потом они, работая вдвоем, подтянули «Крафт» ниже, и бородач спрыгнул на грунт. Туран подал патрубок – длинный шланг с поцарапанным железным штуцером на конце. Ставридес, выбрав момент, когда поток газа ослаб, закрепил штуцер в горловине гейзера. Потом поток ударил снова, и шланг затрясся, направляя газ в емкости термоплана. В дверном проеме показался Крючок – приковылял, держась за стены, медленно сел, свесил ноги и стал равнодушно наблюдать за происходящим. Когда с заправкой было покончено, так же молча встал и поплелся на корму.
В рубке Белорус и Макс сидели рядом на полу и разбирали содержимое поясной сумочки, которую женщина сняла со скелета на энергионе. Белорус, горячась и размахивая руками, показывал, для чего, по его мнению, нужен тот или иной предмет, а Макс молчала и улыбалась. Отчаяние, охватившее Знатока, когда Ставро отказался сразу лететь в Херсон‑Град, миновало, она успокоилась. Бородач остался в хвостовой части укладывать патрубок. Из каюты на корме выглянул Крючок.
– Там летит кто‑то.
Ставридес кивнул, торопливо уложил шланг и крикнул:
– Тур! Улетаем!
Туран отцепил крюк, глянул напоследок, как в небе смещается огонек чужого дирижабля, и поспешил в рубку.
– Кто это, Ставро?
Тот пожал могучими плечами:
– Мало ли, кому заправиться нужно. Но мы уже улетаем.
Освобожденный «Крафт» медленно набирал высоту, Ставро включил двигатель. Когда термоплан разворачивался над Ямой, на подлетающем дирижабле мигнули фары. Ставридес улыбнулся и просигналил в ответ.
– Это Чак! – объявил он, повысив голос, чтобы перекрыть тарахтение мотора. – Старый мой знакомец.
Все, кто был в рубке, столпились у окна, разглядывая дирижабль Чака: латаный‑перелатаный баллон, под которым висел древний автобус. В окошке кабины показались два силуэта, один – словно детский.
– Вон тот, маленький, и есть Чак, карлик он, – рассказывал Ставро. – Второго не знаю. А Чак сам этот дирижабль отстроил, назвал «Каботажником» и доставщиком теперь трудится. Жаль, улетать нам надо, нет времени. Если бы не нужно было торопиться в Херсон‑Град, я бы задержался поболтать с ним. Чак интересный, Макс, тебе нашлось бы, что с ним обсудить. У вас много общего, он тоже разыскивает секреты, только не торгует ими, у него иные наклонности.
Когда «Крафт» удалился от Ямы, и огоньки фар «Каботажника» превратились в светлые точки, Макс тихо спросила рыжего:
– Тим, тебе не показался знакомым спутник коротышки? Молодой человек с белыми волосами?
Она понизила голос едва ли не до шепота, однако Туран услышал. Хотя ответ Белоруса не разобрал. Ему бледный светловолосый парень тоже показался знакомым, но где они могли встречаться? Может, не с ним встречались, а с кем‑то очень похожим? Туран собирался присоединиться к разговору, но не успел – двигатель «Крафта» стал чихать, сбоить… и вскоре заглох. Наступила тишина.
Ставридес вскочил, прислушиваясь.
– Чего, борода? Заглохли мы?
Не отвечая, Ставро выскочил из рубки. Подошвы его ботинок тяжело простучали по коридору. Вскоре хозяин термоплана вернулся и позвал:
– Тур, подойди к лебедке и жди. Нам придется встать, как только попадется место для швартовки.
– Ставро! – взмолилась Макс. – Херсон‑Град! Я и так опоздала…
Туран, выйдя в коридор, услышал за спиной ответ:
― Нас относит ветер, мы не попадем в Херсон‑Град без ремонта.
Из кормового отсека показался Крючок.
– Тихо стало. Что случилось?
– Двигатель заглох, – ответил Туран. – Ты лежи.
– Плохо одному там. Мысли лезут.
Крючок сел на пол и затих. Термоплан медленно скользил над Пустошью, внизу проплывал черный, едва посеребренный лунным светом пейзаж – кустарник, похожий сверху на щетину, невысокие пригорки, пустыри. С неработающим двигателем «Крафт» двигался совсем медленно, холмы и кусты под ним едва ползли.
Ставро сказал:
– Тур, внимание! Впереди группа деревьев, попробуй закинуть крюк!
Крючок успел задремать но, услышав свое прозвище, встрепенулся, потер глаза кулаками. Туран вгляделся в темноту под днищем гондолы и стал раскручивать крюк. Когда термоплан оказался над деревьями, швырнул его. Швартов запутался в ветках, внизу захрустело, с треском сломалось несколько сучьев. «Крафт» стал неторопливо поворачиваться. Туран взялся за лебедку, и Крючок встал, чтобы помочь.
Из рубки показался Ставро, увидел, что его вмешательство не требуется, и лишь сказал:
– Медленно опускайте, деревья не очень‑то надежный якорь.
Ночью заняться ремонтом не удалось – при свете фонариков смогли только снять кожух двигателя и убедиться, что внешних повреждений нет. Белорус ругался, но это не помогало; Макс уже не просила и не жаловалась, но глядела так, что Турану делалось не по себе.
– Придется ждать утра, – заключил Ставро. Он тоже избегал взгляда Знатока.
На рассвете начали разбирать двигатель. Осторожно сняли со станины, опустили вниз и спустились сами. «Крафт» покачивался над головами, емкости отсвечивали розовым и оранжевым в лучах встающего солнца.
Ставро расстелил между деревьев брезент, на него уложили двигатель и приступили к работе. Через полчаса над плоскими верхушками бугров разнесся отдаленный шум моторов.
– Эй! – позвала сверху Макс, которая осталась на борту. – В степи пыль, сюда кто‑то едет! Три полосы пыли!
– Конечно, – буркнул Ставро. – «Крафт» там висит, как приманка для любой сволочи.
Туран и Белорус побежали к холму, из‑за которого доносился гул моторов. Три пыльных следа отмечали движение то ли сендеров, то ли мотоциклеток. Взбежав на гребень высотки, Туран опустился на одно колено и вгляделся в желтые столбы пыли, быстро приближающиеся к ним. Рядом бухнулся на живот Ставридес, поднес к глазам бинокль.
– Некроз вас возьми!
– Что там?
Вместо ответа бородач протянул бинокль, и Туран навел его на переднюю машину. В пыли мелькнули широкие рубчатые шины, вместо фар – человеческие черепа, радиатор закрыт ржавым стальным листом, вправо и влево с капота торчат заточенные стальные штыри. Решетка частично скрывала человека на водительском сиденье, но видно было, что он в маске, шлем украшен иглами так же, как капот сендера штырями – отточенные железяки угрожающе топорщились над головой бандита.
– Кетчеры!
– И что им с утра не спится! – буркнул Белорус. – Если близко подберутся, могут продырявить тебе емкости, борода.
– Значит, нужно встретить их подальше отсюда, – решил Туран.
Протянув бинокль Ставридесу, он вскочил и сбежал с холма по склону, который бандиты не могли видеть.
– Стой! – крикнул Тим. – Э, ты куда рванул?
Туран, не отвечая, спрыгнул в ложбину, по которой можно было зайти с фланга. План созрел мгновенно, будто сам собой сложился в голове; он уже знал, как будет действовать – словно некто умный и более опытный заранее растолковал ему, как может пройти эта схватка.
Пологая впадина тянулась наискось поперек ровного участка, который предстояло пересечь кетчерам. Они, конечно, заметят ее и объедут, это не серьезное препятствие, но им придется маневрировать – тогда и будет удобный момент, чтобы напасть. Туран нырнул в ложбину, пригибаясь, побежал по ней. Под башмаками трещала и крошилась засохшая корка грязи. После сезона ветров здесь будет длинная лужа, но сейчас все высохло и спеклось ломкой грязевой чешуей. Под ногой шевельнулся, рассыпаясь, плотный упругий ком, зашипел и выстрелил длинным телом – гадюка. Затаилась, уснула в ожидании дождей, окутав себя мягким коконом слизи. Змея двигалась вяло, и Туран припечатал плоскую голову каблуком, не останавливаясь, спеша занять позицию прежде, чем ее достигнут кетчеры. Рев моторов и дребезжащий грохот быстро нарастали.
Туран добежал до конца ложбины и рухнул в грязь. Положив рядом винчестер, потянул из‑под ремня гравипушку.
Уже слышны были голоса бандитов – один из них, высокий и резкий, отличался визгливостью. Кетчеры завывали и улюлюкали. Туран лежал ничком, а налетчики не смотрели по сторонам, уставившись на «Крафт», который мягко покачивался над кронами деревьев.
Прозвучали первые выстрелы. Грохот и лязг раздались прямо над головой – кетчеры свернули, объезжая ложбину, машины сблизились. Вскочив, Туран придавил черный стержень, направляя поток энергии поперек пути головного сендера. Сперва его качнуло вперед, когда гравипушка не нащупала массы, потом в область ее действия влетела окутанная тучей пыли машина.
Под ногами что‑то дернулось, штанину обдало горячим, но он не глядел под ноги, следя за конусом искажения, бьющим из прибора. Световые кольца бежали в лихорадочном ритме, воздух наполнил вибрирующий вой, а на широком конце конуса медленно заваливался капотом вниз сендер, чьи колеса бешено вращались в пустоте. Поднявшаяся пыль завивалась спиралями вокруг луча гравипушки. Туран повел ею в сторону, разжал пальцы правой руки – сендер рухнул на мотоциклетку, водитель которой выворачивал руль, изумленно пялясь на взлетевшую машину. Ему почти удалось избежать столкновения, и капот, украшенный черепами, прошел по борту мотоциклетки вскользь, но отточенные арматурные прутья прорезали стальные листы обшивки и согнулись. Когда сендер ударился о землю, две сцепившиеся намертво машины закрутило, как в водовороте, и скрежещущая груда металла перевернулась – раз, другой… Мотоциклетка вдруг подскочила, из нее вывалился водитель – грузная фигура и грива длинных черных волос. Все заволокло пылью, но Туран, схватив винчестер, успел заметить под ногами рассеченное на части тело гадюки. Змея поползла следом за тем, кто нарушил ее спячку, и угодила под отдачу гравипушки. Левую штанину густо заляпала змеиная кровь.
Сцепившиеся машины, наконец, остановились, грохот и лязг смолкли, и стало слышно, как воет водитель мотоциклетки. Голос был высокий, гнусавый. Толстый кетчер полз на четвереньках, проворно перебирая конечностями, черные патлы падали на лицо и плечи. Где‑то по другую сторону искореженного металлолома, в который превратились машины, раздавались выстрелы и треск мотора уцелевшего сендера.
Туран, целясь из винчестера, бросился к водителю. Тот вскочил, волосы взлетели черной волной, открыв лицо – и стало понятно, что это женщина. Рука дрогнула, он не решился выстрелить. Зато тетка никаких сомнений не испытывала – выхватила откуда‑то из‑за спины здоровенный тесак и, не прекращая выть, бросилась навстречу.
Туран пригнулся. Лезвие свистнуло над головой, а приклад винчестера впечатался в объемистые телеса. Вой оборвался, женщина зашлась хриплым кашлем. Выпрямившись, он повернул винчестер, приклад описал дугу и плашмя врезал по затылку. Толстуха хрюкнула и завалилась носом в пыль.
Звук мотора удалялся – кетчеры ехали прочь, их осталось слишком мало, чтобы атаковать «Крафт». Белорус бежал с холма, размахивая пистолетом, и орал. Туран махнул ему рукой, показывая, что все в порядке.
Тим перешел на шаг и вскоре остановился рядом.
– Ну, ты даешь! Это ж надо, так прям сразу… Я думал, возиться с ними придется, а тут раз – и готово. Хорошую штуковину ты себе отхватил на энергионе, полезную.
Тут взорвался бензобак искореженного сендера – полыхнуло жаром, разлетелись обломки. Турана с Белорусом взрывная волна опрокинула на землю.
Когда, покрытые желтой пылью, они смогли подняться, женщина‑кетчер на четвереньках ползла прочь. Она больше не выла, от Турана с Белорусом ее отделяло десятка три шагов. Тим задумчиво поглядел, как переваливается вправо‑влево здоровенный ком сала пониже ее поясницы, и сказал:
– Отличная позиция для, будем говорить, доброго пинка. Я‑то думал, ты всех прикончил, но этот еще на ходу.
– Это женщина, – пояснил Туран.
– А, ну что ж… да, бывает… – Белорус ненадолго задумался. – Вот что бывает с женщиной, когда она не сидит дома и не занимается хозяйством:

Когда ей дома не сидится,
То может баба толстой стать.
В уродку может превратиться,
И озвереть, и обозлиться,
Под зад коленом получать.

А все могло не так сложиться,
Она могла вставать чуть свет,
Могла по дому бы кружиться!
Порхать, чирикать, словно птица,
И приготовила б обед!

Оба посмотрели вслед женщине‑кетчеру. Сгибая и разгибая руки и ноги, будто рычаги, она целеустремленно удалялась в серую степь.
Ставро на холме уже не было. Отряхнувшись, они побрели к стоянке термоплана. Обойдя холм, увидели, что Крючок, как ни в чем не бывало, сидит на брезенте среди разложенных деталей, а бородач стоит над ним и согласно кивает:
– Конечно, последняя заправка такая была… Бензин – дрянь, хуже некуда.
Когда Тим с Белорусом подошли ближе, лопоухий повторил для них то, что объяснял Ставридесу:
– Фильтр засорился. Прочистил, можно собирать… Ну и дальше летим.

Глава 8

Из тумана донесся шум двигателя, и Макота на кабине «Панча» вскочил. По всему лагерю зашевелились кочевники, сворачивающий брезент Стопор поднял голову, на подножке с водительской стороны показался Захар.
– Макота! – окликнул он.
– Слышу, погоди! – атаман предостерегающе поднял руку.
Гул нарастал. Сквозь него донесся крик.
– Это у кого такой движок может быть? – спросил Макота, берясь за автомат.
Захар наморщил лоб, повернув голову и приставив ладонь к уху.
– Мотоциклетки, кажись… Ага, точно.
С другой стороны на подножку вскочил, подняв копье, Вышиба. Впереди кочевник, стоящий возле склона, за которым начиналась долина гейзеров, что‑то выкрикнул и рванулся вбок, потащив за собой ящера. Со склона вылетела приземистая мотоциклетка, кабина которой напоминала большое решетчатое ведро, торчащее посреди треугольной рамы.
Сбоку на кабине висел один из дикарей, отправленных Вышибой на разведку – он вцепился в прутья и уперся в них ступнями, едва не волочась задом по земле. Второй каким‑то чудом удерживался на круглой крышке «ведра» и пытался вскрыть ее, просовывая в щель костяной тесак.
– Харьков! – выдохнул Макота, заметив эмблему одного из оружейных Цехов, грубо намалеванную на передке мотоциклетки.
Вышиба, удерживая копье в согнутой руке над плечом и снизу вверх глядя на атамана, спросил:
– Враги?
– А то! – гаркнул Макота, вскидывая автомат. – Вали их!
Он еще не успел договорить, а вождь с громким выдохом метнул копье.
Рука рванулась вперед с неуловимой для глаза скоростью. Шелестнул воздух, и обмотанный тонкими полосками кожи арматурный прут вломился в кабину мотоциклетки.
Машина качнулась и на полном ходу резко повернула. Заднюю часть подбросило, кочевники соскочили, покатились в разные стороны, а мотоциклетка опрокинулась, смяв кабину в гармошку. Остро запахло соляркой; движок взревел надсадно, плюнул дымом и заглох.
– Ха! – выдохнул вождь самодовольно, соскочил с подножки и бросился к машине, но остановился, когда атаман крикнул:
– Стоять!
Вышиба оглянулся, как и несколько спешивших к машине кочевников.
– Всем на месте! – повторил Макота и полез вниз.
Вооруженный обрезом Стопор, выпрыгнув из «Панча», последовал за хозяином. Оказавшись возле машины, Макота присел на корточки, осторожно заглянул сквозь погнутые прутья, просунул между ними ствол автомата, пошевелил внутри и выпрямился.
– Двое их там, оба того, – сказал он, обернувшись к Стопору с Вышибой. – Так… и че это значит? Вы двое – а ну сюда!
Спрыгнувшие с мотоциклетки разведчики подошли ближе, явно напуганные гневным видом человека‑демона, и когда Макота шагнул к ним, повалились на колени. Вышиба заговорил на наречии людоедов, разведчики стали отвечать, и, в конце концов, вождь сказал атаману:
– Идут, туман. Бело‑бело. Слыхать: шум. Зверь железный – прыг! Они на зверь: прыг! Чтоб не топтал их. Потом ты видеть.
– Видеть… – проворчал Макота, отворачиваясь. – Да уж видеть потом. И это чо же, разведчики у тебя такие? Вместо того чтоб тишком там пробраться, разведать толком…
– Макота! – позвал стоящий на подножке «Панча» Захар, и атаман пошел обратно.
– Че?
– Мотор гудит.
– Еще мотоциклетка?
Механик отступил вбок, когда хозяин забрался на подножку рядом с ним.
– Нет, мощней движок. Что‑то большое едет, тяжелое.
Судя по звуку, вторая машина двигалась не напрямик через долину гейзеров, но объезжала ее и вот‑вот была показаться на краю склона по левую руку от лагеря.
– Давай за руль, – приказал Макота и, соскочив, побежал вокруг кабины. – Стопор – внутрь лезь! Вышиба, прикажи своим, чтоб за нами держались. Чтоб вперед не лезли, понял?
Вожак закивал, и Макота залез в кабину.
– Захар, врубай и прямо на них! – скомандовал он, включая монитор локации.

* * *

Подходя к отсеку, где находились бандиты, Дерюга замедлил шаг. Что‑то необычное происходило на Корабле. То есть он, конечно, не очень‑то разбирался в местной жизни и не слишком ясно представлял себе, что здесь обычно, а что нет, но все же – разве это нормально, когда толпа прокторов и харьковчан, ощетинившись стволами, ходит от одних ворот к другим, заставляет сидящих внутри открывать их и обыскивает отсеки? Нет, наверняка не нормально!
Он пошел быстрее – до нужного помещения оставалось недалеко. Часть перегородок и переборок в трюме были целиком выломаны либо в них сделали большие дыры‑проходы, и получился очень просторный коридор с длинным рядом раздвижных ворот в одной стене. За воротами были отсеки, которые обычно занимали богатые караванщики, приехавшие в Арсенал для торговли, а под второй стеной находились лавки со всякими запчастями для машин и кабаки, где можно было выпить матэ, выращенного на жаркой верхней палубе железного гиганта, поесть и покурить дурман‑травы. Коридор этот местные обитатели называли Трубой, и Дерюга помнил, какое оживление царило здесь, когда бандитский караван только въехал в Корабль, да и позже, когда вместе с Крючком он сопровождал атамана к Графу. Но теперь… почему людей совсем нет, почему большинство лавок и кабаков закрыты, и хозяева их настороженно выглядывают из решетчатых окошек, провожая Дерюгу взглядом? Впрочем, когда он прошел мимо бригады прокторов и цеховых бойцов, которая медленно переходила от ворот к воротам и обыскивала отсеки, его не окликнули, не заставили остановиться, хотя и посмотрели с подозрением, особенно харьковские.
Он достиг нужных ворот и заколотил кулаком по калитке. В тишине, нарушаемой лишь шагами вооруженных людей, стук далеко разлетелся по огромному коридору, тускло озаренному редкими, горящими вполнакала прожекторами.
За калиткой было подозрительно тихо. Дерюжка несколько раз врезал по ней ногой. Железная ставенка на окошке сдвинулась, из‑за решетки на гостя уставился Кабан. Когда‑то он участвовал в нападении на ферму, где бандиты перебили всех, включая стариков и детей – но перед тем хозяин фермы успел крест‑накрест перетянуть беднягу Кабана, еще не носившего этой клички, своим тесаком. После этого бандита перекосило так, что и родной папа не узнает. Потерявшие форму рыхлые губы выпятились вперед и напоминали свиное рыло, нос вывернуло ноздрями наружу, кожу на левой щеке шрам стянул книзу, глаз с той стороны сполз и находился теперь заметно ниже, чем правый. Говорил Кабан с трудом, все больше шамкал да шепелявил, и роль толмача при нем выполнял Бирюза – молодой бандит, такой же неопытный в делах клана Макоты, как и Дерюжка когда‑то. Они даже вроде как дружили раньше, но после Удачливый Дерюга в гору пошел, а длинный, нескладный, неловкий Бирюза так и остался мальчиком на побегушках при Кабане.
– Фы! – удивился Кабан. – Фиюва, отфыфай!
Лязгнули засовы, заскрипел замок, и калитка распахнулась. Покосившись на прокторов и харьковчан, подходящих к соседним воротам, Дерюга нырнул внутрь и захлопнул ее за собой.
– А фофальные фте?
Стоящий рядом Бирюза, одетый лишь в закатанные до колен штаны, с мокрыми волосами и лицом, перевел:
– Остальные где, Дерюжка?
– Не Дерюжка! – гость сунул ему под нос кулак, и Бирюза заморгал светлыми глазами. – Дерюга я, понял? Де‑рю‑га! Остальные снаружи ждут, Макота меня послал все проверить здесь… Почему Корабль обыскивают?
В отсеке было полутемно, горели лишь огни в больших мисках с прозрачным густым жиром, да совсем тускло светил прожектор в углу. В просторном помещении стояли мотоциклетка, телега и два мотофургона – к одному была прицеплена цистерна с топливом. Под стеной на куче травы лежал манис.
– А мотоцикл где? – спросил Дерюга.
– Фафапфали, – прошамкал Кабан. – Ф фуфоне.
– На части разобрали, в фургоне лежит, – перевел Бирюза. – Вместе с ящиками, которые вы тогда привезли.
– Так… – неосознанно копируя манеру атамана, Дерюга зацепил большие пальцы за ремень и шагнул вперед, оглядывая бандитов, которые после его появления стали вылезать из фургонов и подниматься с меховых скаток, расстеленных на железном полу.
Бирюза зашлепал босыми пятками к мотоциклетке, на коляске которой лежала его куртка, а рядом стоял таз с грязной водой и растоптанные, со сбитыми каблуками боты непомерного размера. Дерюга шагнул за ним, Кабан взял его за плечо, и бандит резко повернулся, собираясь скинуть руку… но решил не делать этого. Кабан – не какой‑нибудь там дурачок Бирюза. Этот низкорослый крепыш, хоть и мордой страшен, а разумом остер и драться умеет ничего себе. Дерюжка знал: Кабан, а не он, мог бы стать в походе помощником Макоты, мешало ему только то, что атамана всегда кривило, когда он вблизи видел изуродованную рожу Кабана, ну и к тому же не умел тот прогибаться, да говорить нужные слова, каковым талантом сполна обладал Ушлый Дерюга. Да и вообще, Кабан предпочитал держаться в тени и без нужды не высовываться.
– Фде оффальные? – спросил он, пристально глядя на молодого бандита.
– Макота снаружи с Захаром и Стопором, остальные того… нету их больше. И еще с нами кочевые теперь. Они все за долиной, где гейзеры, остались, а я сюда пошел. Ну, и что здесь у вас?
– Офыфк.
– Чего? – не понял Дерюга. – Какой еще…
– Обыск! – пояснил Бирюза, прыгая на одной ноге и натягивая на вторую ботинок. – Харьковские приперлись, ищут… Червяка на разведку посылали, он все выведал. Эй, Червяк!
Макота оставил на Корабле примерно полтора десятка людей, и вскоре все они столпились вокруг мотоциклетки. К коляске скользнул седой смуглый старик с добрым лицом, которого все называли Червяк. Обычно Макота использовал его как лазутчика, чтобы разведать обстановку. Когда надо было, Червяк очень умело мог втереться в доверие. Под видом странствующего монаха он заходил на фермы, запросто пил с мрачными нелюдимыми старателями в кабаках да кнайпах – и выведывал все, что надо было знать атаману про очередную ферму или поселок, который банда собиралась ограбить.
Дерюга в двух словах повторил бандитам, что к чему, и повернулся к Червяку.
– Так что на Корабле случилось? – спросил он.
– Облава! – улыбнулся старик. Улыбка у него была добрая и очень располагающая, человеку, который так улыбается, хочется подлить выпивки в стакан и поговорить с ним по душам. – Харьковские ищут какого‑то… этого… Во – Графа они ищут.
– Графа! – едва не вскрикнул Дерюга, припомнив, что это тот самый парняга, которого он, Макота и Крючок пристрелили в торговом контейнере посреди Арсенала, раскинувшегося на верхней палубе Корабля. То есть – бывший владелец ракетомета, установленного теперь на крыше «Панча».
– Фнаеф ефо? – с подозрением спросил Кабан.
Умный, мутант его дери. Но рассказывать про Графа бандитам Дерюга не собирался – не их это ума дело. Он пожал плечами:
– Слышал просто, а так не знаю. Захар грил, Граф этот с Харькова. Так почему за ним аж сюда заявились?
Червяк снова заулыбался, шагнув к Дерюге, доверительно взял его за пуговицу на куртке. Делал он это, скорее всего, машинально, просто потому что привык так вести себя с людьми, но молодой бандит, прекрасно знавший о талантах старика, все равно ощутил к нему приязнь, захотелось даже непонятно зачем похлопать Червяка по костлявому плечу.
– Да вот, понимаешь, Граф у них украл что‑то, – стал рассказывать Червяк. – Какое‑то оружие, только не понял я какое. И они его искали по всему югу. Но перед тем как на Корабле нашли, аккурат Графа тут кто‑то убил, так что харьковским только труп его достался. Во как!
Бандиты, много дней скучавшие от безделья, переминались с ноги на ногу, в который раз слушая рассказ старика. Кабан, прислонившись к мотоциклетке, постукивал по колесу прикладом порохового самострела. А Бирюза, закончив одеваться, перебил Червяка:
– Короче. Дерюжка, кто‑то здесь Графа убил и теперь…
– Не Дерюжка! – прикрикнул бандит. – Дерюга!
– А чего это ты Дерюгой заделался? – недобро ухмыльнулся Бритва, тощий парень с лихорадочно поблескивающими глазами, похожий на очень голодного облезлого шакала. В руках его был кривой нож, который Бритва точил небольшим рашпилем. Клинок из‑за постоянной обработки стал совсем узким и оттого выглядел как‑то очень неприятно.
– А того это, что я теперь – первый помощник Макоты! Все ясно? – Дерюга со значением оглядел людей вокруг. – И хозяин, когда сюда меня отправлял, сказал командовать вами… Кабан, слышишь?
Крепыш молча глядел на него, склонив голову к плечу, и по перекошенному лицу ничего невозможно было понять. Дерюга припомнил, что Кабан был единственным в банде, кого с натяжкой можно было назвать другом Крючка – во всяком случае, предатель только с ним делился пластинками дурман‑травы, которые таскал в кошеле на поясе. Да и пили они вдвоем во время стоянок. Подозрительно!
– Короче, я старшой сейчас и звать меня Дерюгой, – продолжал он. Все взгляды были направлены на него. Большой Дерюга грубо оттолкнул Бирюзу, забрался на коляску, приосанился и, ощущая себя на вершине мира, сказал Червяку: – Значит, теперь они трюм обыскивают, чтоб найти то оружие, которое Граф из Харькова увез, а после у самого Графа его кто‑то попер?
– Ну да, ну да! – закивал старик ласково. – Ты все правильно понял, Дерюга. Ищут. Скоро здесь искать будут.
– И вот мы подумали, – вновь заговорил Бирюза. – То есть Кабан подумал – а что если те ящики… – он показал на один из фургонов, куда, как догадался Дерюга, сложили ящики с ракетами, которые Макота оставил на Корабле… – если это оно и есть? То, что харьковские ищут? Что будет, если их тут найдут и…
Громкий стук прикладом по калитке в воротах прервал его.

* * *

Бронеход горел вовсю. Корпус перекосило, от круглой башни вообще ничего не осталось, из дыры валил черный дым. Когда «Панч» на полном ходу объехал подбитую ракетой машину, Макота приказал сидящему справа Стопору:
– А ну, давай назад, за сиденьем стань.
Бандит выполнил команду. Макота распахнул дверцу, вылез на подножку и оглянулся. Дикари мчались за «Панчем», растягиваясь широким клином. Во главе был Вышиба, который припал к шее большого пятнистого ящера справа от машины. Когда человек‑демон появился снаружи, людоед издал боевой клич и ударил маниса пятками.
– За нами держись! – прокричал атаман. – Слышь, да? За нами их веди, не вздумай вперед вырваться! Ты понял?!
Вождь в ответ потряс копьем, и Макота, нырнув обратно в кабину, захлопнул дверцу. Бросил Захару: «Гони к Кораблю» и уставился на зеленый монитор. Мотоциклетка, потом бронеход… и на обоих был намалеван герб одного из харьковских Цехов. Что это значит, откуда здесь харьковчане? Смутные подозрения роились в голове Макоты, но сейчас вдумываться не было времени – взрыв наверняка донесся до озера, прятаться за долиной больше нет смысла, надо побыстрее ехать к Кораблю.
В груди было горячо – верный признак того, что предстоит добрая драчка, – и снова, как тогда, выбравшись из разлома и встав на вершине каменной насыпи, Макота ощущал себя непобедимым.
Он сжал кулак, поднял его перед собой и пробормотал:
– Все у меня здесь будете. Вся Пустошь!
– Что? – спросил не расслышавший его сквозь шум двигателя Захар.
– Говорю: дальше давай, не тормози!
– Я и не торможу. Только куда дальше?
– Вокруг долины и к берегу выруливай!
– Ладно, – кивнул механик.
«Панч» быстро ехал вдоль склона, который полого загибался, так что Захару приходилось все время поворачивать руль вправо. С той стороны из‑за висящего над долиной облака пара медленно выдвигалась носовая часть Корабля.
– В‑вон!
Перегнувшись через плечо хозяина, Стопор ткнул пальцем в монитор, но Макота оттолкнул его руку.
– Сам вижу!
Возникшая в правой части экрана жирная точка медленно поползла к центру.
– Глянь лучше, дикари вперед не лезут?
Стопор сунулся к дверце, открыв, выглянул и сразу сунулся обратно.
― С‑сзади они.
― Ну, ладно… А это че такое?! – прорычал атаман, увидев, как жирная точка разделилась на три: одна, оказавшаяся ближе других к центру монитора, была самой яркой, следующая тусклее, а последняя – едва заметна, будто белесая крапинка на зеленом фоне. – Захар, чего это оно?!
Механик, не выпуская руль, подался вбок, глянул на монитор и предположил:
– А может, они одна за другой были?
– Не понял!
– Ну, три машины там. А мы ж поворачиваем. Раньше они прятались друг за другом, а теперь… Э, да там колонна!
Долина гейзеров осталась сзади, и «Панч» выкатил на широкую полосу затвердевшего ила у берега Соленого озера, которое оказалось слева от него.
– Колонна харьковская, – повторил Захар.
Все три машины, про которые толковал механик, открылись взгляду, и стало понятно, почему точки на мониторе светятся с разной силой.
Слева, ближе к «Панчу», навстречу ехал бронеход, точно такой же, как и взорванный недавно. Дальше и правее двигалось высокое грозное сооружение с ветряком на вершине, а еще дальше – и ближе других машин к долине гейзеров – мотоциклетка с кабиной, похожей на решетчатое ведро.
Смутные подозрения атамана стали ясными и четкими: цеховые бойцы ищут Графа! Графа и ракетомет, украденный им. И это плохо, очень плохо. Потому что примерно половина ракет осталась с бандитами в грузовом отсеке, и если каким‑то образом цеховые смогли столковаться с прокторами, если только часть пожаловавших к Кораблю гостей из Харькова находится на берегу, а другие сейчас внутри Корабля, если тело мертвого Графа найдено (а уж это наверняка!) и они обыскивают Корабль в поисках похищенного оружия… атаман рисковал лишиться оставшихся на Корабле ракет, лишиться своих людей, двух мотофургонов, мотоциклетки и, самое главное, топливной цистерны! А ведь еще утром Захар предупреждал, что после путешествия к разлому баки «Панча» почти пусты и заправиться надо обязательно, потому что иначе до границы Донной пустыни не дотянуть.
― Одного не пойму, почему башня на мониторе так слабо видна… – начал Захар и сам себя перебил: – А, так она ж из кожи! А внутри люминий, стало быть, его локация не видит. Только платформа там железная, но она меньше бронехода, к тому же дальше – потому и точка тусклая.
Макота не слушал, он лихорадочно размышлял. Ему что теперь, с этой колонной воевать? Опасное дело! – ведь за ней стоит вся мощь харьковских Цехов. Но с оружейниками не договоришься, другого выхода нет, ведь уничтоженные мотоциклетка и бронеход тоже харьковские, взрыв здесь наверняка слыхали, значит, сейчас цеховые бойцы откроют огонь…
Тут они его как раз и открыли.
Произошло это потому, что несколько дикарей, увидев харьковчан, позабыли про приказ Вышибы держаться за машиной человека‑демона и рванули вперед, быстро опередив «Панч». Как только они оказались в поле зрения, пулемет на бронеходе часто застучал, а круглая башня его начала поворачиваться, чтоб скосить очередью как можно больше всадников.
Макота ударил сразу по трем тумблерам.
Над кабиной взвыло, самоход дернулся, бандитов качнуло вперед. Три дымные дуги прошили воздух. Две изогнулись, сходясь к одной точке, третья пошла книзу.
Атаман зарычал – некроз бы разъел эту тупую локацию! Она послала пару ракет к ближайшей, обозначенной самой яркой точкой цели – то есть к бронеходу, хотя ему вполне хватило бы и одного снаряда, – а третьей засадила по основанию гусеничной башни, но не стала наносить удар по мотоциклетке!
Три взрыва слились в один. Бронеход в результате превратился в груду оплавленной брони, а платформу под башней разорвало. Она просела и начала медленно крениться набок, но не упала – застыла наклонно. В верхней части замелькали вспышки, потом лопнули тросы, удерживающие стойку с ветряком, он рухнул вниз, врезавшись лопастью в землю, и следом свалились двое харьковчан. Вскочив, они бросились за башню, один упал, сраженный копьем, второй успел скрыться и сразу дал очередь, выставив ствол.
Дикари с улюлюканьем понеслись вокруг башни, сверху и снизу по ним стреляли, однако харьковчане не успели остановить противников – больше десятка людоедов, подскочив ближе, прыгнули прямо из седел. Автомат того бойца, что прятался за башней, смолк. Кочевники полезли наверх, вонзая в грубую кожу ножи, цепляясь за узкие окошки. Из некоторых высовывались стволы, мелькали вспышки. Одного дикаря выстрел дробовика в упор отбросил от башни, он спиной свалился на землю, дергаясь от боли; другому прострелили голову, третьего автоматчик, у которого не вовремя закончились патроны, ударил стволом в брюхо, попытался убрать оружие обратно, чтобы перезарядить, но дикарь повис, держась за ствол одной рукой, подтянулся и вонзил в окошко нож, а после свалился, победно воя, вытянув за собой автомат с окровавленным прикладом.
– Быстрее! – приказал Макота.
«Панч» приближался к башне, а с другой стороны к ней по самому краю склона, рассекая ползущие из долины клубы пара, мчалась мотоциклетка. Круглая крышка на решетчатой кабине откинулась, оттуда высунулся человек с автоматом.
Одни дикари падали, но другие продолжали карабкаться – и вот уже первый оказался на крыше. Это был вождь, и за ним лезли остальные.
Засевшего там автоматчика мгновенно убили, тело сбросили вниз, и тогда выяснилось, что вся эта осада ничего особого смелым воинам Вышибы не дала, потому что верхний люк был наглухо задраен изнутри, как и железная дверь в основании башни. Более того, в крыше именно для подобного случая имелось несколько щелей, и как только людоеды оказались наверху, сквозь отверстия ударили выстрелы. Дикари начали скакать, как тараканы на горячей сковороде. Один сразу упал, потом второй перевалился через ограждение с бойницами.
– Гони! – прокричал атаман, не решаясь вновь стрелять из ракетомета. Вся левая часть монитора равномерно светилась – так локация реагировала на железного монстра, высящегося посреди Соленого озера; еще она «видела» оставшийся сзади подбитый броневик, несущуюся к башне мотоциклетку, – а значит, ракета после выстрела пойдет не прямо в сторону, куда смотрит кабина «Панча», но свернет к одной из возможных целей.
– Да куда ж гнать?! – крикнул Захар, притормаживая.
– Я тебе тормозну! Гони! Тарань ее!
Теперь наверху остался один лишь Вышиба – он ухитрился запрыгнуть на тело поверженного соратника, и по нему не могли попасть засевшие внутри стрелки. Вождь присел, собираясь длинным прыжком перемахнуть через ограждение, но тут «Панч» врезался в башню.
Ощущение было такое, будто они въехали в бок какого‑то очень большого мутафага – поверхность поддалась, прогнулась под ударом, но не слишком сильно. Дикари на ящерах бросились врассыпную. Приглушенный звон возвестил о том, что внутри сооружения лопнули несколько люминиевых штанг. Оно стало заваливаться в противоположную сторону, с хрустом выламываясь из накренившихся, почерневших от гари остатков гусеничной платформы.
«Панч» встал, Захар дал задний ход, сбоку вылетела мотоциклетка… и вдруг каким‑то чудом на ней оказался Вышиба, которому для этого пришлось спрыгнуть прямо на машину с падающей башни.
Вождь уселся на высунувшемся автоматчике, будто ребенок на плечах у отца. Счастливо улыбнувшись, обхватил его за голову, рванул, сломав позвонки, потом уперся руками в края люка, приподнялся и стал ногами вбивать тело внутрь.
Мотоциклетка описала крутой вираж и сбоку врезалась в кабину ползущего назад «Панча». Самоход сотряс удар, справа от Макоты заскрежетало, потом донесся звук еще одного удара – будто большим шматом теста шлепнули по столу. Атаман повернул голову… По боковому стеклу сползал, прижавшись к нему щекой и носом, Вышиба. Раскрасневшаяся рожа его выражала неподдельное счастье, упоение боем.
― Стой, Захар! – велел Макота.
Вождь скрылся из виду. Когда механик остановил самоход, атаман распахнул дверь, сбросив с подножки распластавшееся там тело Вышибы, глянул вниз – мотоциклетка не причинила никакого вреда мягкой броне, неощутимо промяла борт. Ну да, понял он, все правильно: от пуль или снарядов броня защитит, потому что не рвется, но если она мягкая, то будет просто изгибаться под такими вот «тупыми» ударами, какой нанесла машина харьковчан.
Треугольная рама стала четырехугольной и лопнула как минимум в двух местах, а решетчатая кабина вообще отлетела в сторону, открыв изогнутую ударом рулевую вилку и два неподвижных тела за ней.
Вышиба выпрямился, пошатываясь, направился к лежащей на боку башне. Лопнувшие штанги после удара о землю пробили кожаную броню, вырвав из нее несколько толстых лоскутов, в дыры лезли дикари, изнутри доносились всякие кровожадные звуки… С харьковскими было покончено.

* * *

Когда раздался стук прикладом в ворота, все всполошено загомонили, Бирюза закричал: «Что делать будем?!», и Дерюга ударил его кулаком в лицо.
Долговязый бандит вскрикнул, отшатнувшись, налетел спиной на Кабана, тот крепкой ладонью отпихнул его от себя, Бирюза схватился за нос, из которого потекла кровь – все это заставило остальных удивленно смолкнуть.
– Не шуметь, не паниковать! – прошипел Дерюга, картинно вытаскивая из кобуры пистолет, позабыв про то, что тот еще толком не высох после купания в озере и вряд ли будет стрелять. – Сейчас будем наружу прорываться.
– Как? – спросил кто‑то.
– В машины садитесь, заводите.
Его прервал град нетерпеливых ударов, посыпавшийся на калитку в створке ворот.
– Дерюжка, ты зачем меня ударил? – растерянно спросил Бирюза, держась за расквашенный нос.
– А чтоб не паниковал, молодой, – пояснил Дерюга и вдруг ткнул ему в лицо пистолетом, отчего Бирюза снова едва не упал. – И еще раз так меня назовешь, пристрелю, понял?! Теперь все по машинам! Я в коляске еду, Бирюза – ты рулишь. Выполнять! Нет, Бритва, стой!
Люди побежали к фургонам, а напоминающий шакала бандит шагнул обратно к Дерюге.
– Ну? Чего?! – пролаял он. Вид у Бритвы как всегда был слегка горячечный, а глаза блестели, вроде кашицы из дурман‑травы нажрался.
– В каком фургоне ящики?
– В том! – Бритва показал.
– А ты ж за рулем, да?
– Да! Чего надо?
– Короче, ты садишься в другой – в другой, ясно? – фургон и таранишь ворота.
– Чего?! – вызверился Бритва.
Дерюга едва не отпрянул, когда бандит качнулся вперед, будто собрался наброситься, но взял себя в руки и сунул Бритве под нос пистолет.
– Не спорить! Старшой я щас! Хочешь, чтоб хозяин тебе потом башку отрезал и в гейзер выбросил?! Сказано: сесть в тот фургон, как я знак дам – таранить ворота! Потом по Трубе до раскрытых ворот, через них наружу. Там плита – ее тоже сшибай и вниз по аппарелям сразу. На мостки и к берегу. Выполнять!
Для острастки он двинул бандита стволом в зубы. Бритва зашипел, сжимая худые кулаки, глаза у него стали совсем уж чудные какие‑то, будто у разъяренной рептилии.
– Макота тебя кончит! – предупредил Дерюга, ноги которого сделались ватными. Бритва от убийств тащился, как ползун по песку. Настоящий, как это Захар говорил… да – садист!
Все же повторное упоминание хозяина, крутой нрав которого был каждому в банде известен, подействовало. Глаза Бритвы не потухли, но несколько потускнели, он отступил, плюнул Дерюге под ноги и нервной дергающейся походкой зашагал к фургону.
Во время этого разговора по воротам продолжали колотить, но теперь удары смолкли – наверное, снаружи совещались. Бандиты лезли в машины, Червяк поднял маниса и впрягал в повозку. Дерюга собрался сесть в коляску, но тут сильная рука схватила его за шиворот.
Решив, что это Бирюза, бандит по‑волчьи оскалился (такое выражение он видел на лице хозяина, и оно ему очень понравилось), развернулся на каблуках, вновь хватаясь за пистолет – и увидел перед собой образину с выпяченными бесформенными губами и сползшим книзу левым глазом.
Кабан без замаха, но сильно врезал ему кулаком под дых, отчего Дерюга издал звук, какой производит колесо, пробитое большим гвоздем. Он согнулся бы, если бы Кабан не удержал его за шиворот. Притянув лицо Дерюжки поближе к своему, он прошамкал:
– Мофет, фефя хофиян стаффйм и сфефал, но ефли ефе фаф Фифюфу уфафиф, я фефя гвофну. Фы фонял, Фефюфка?
В его произношении «Бирюза» не очень‑то отличался от «Дерюжки», а «грохну» звучало уж совсем забавно, но Большой Смелый Дерюга, пред лицом более сильного человека мгновенно ставший Маленьким Испуганным Дерюжкой, сразу все очень хорошо, просто замечательно понял.
Кабан, не дожидаясь ответа, оттолкнул его так, что бандит, спиной перелетев через низкий бортик, уселся в коляску, и зашагал к машинам.
– Э! – прохрипел Дерюжка вслед. – Кабанчик, а гранаты где у вас? Гранаты должны ж были остаться!
– Да там они, – сказал Бирюза, одной рукой осторожно держась за нос, а другой показывая на коляску. – В ящике пять штук лежат, все, что осталось.
Снаружи донесся приглушенный голос:
– Вы что там, перепились все? Сказано – открыть!
– Сейчас! – крикнул Дерюга. – Ключ найти не можем!
– Какой еще ключ? Там засовы везде!
– Правильно, но у нас на нем замок навешен! Сейчас, братки, сейчас откроем, он в сено завалился, на котором манис наш… Погодьте чуток, открываем уже!
Привстав, он повернулся к бандитам, глядевшим на него из кабин и окошек в бортах фургонов, и сделал жест, будто перезаряжает ружье, показывая, чтобы все приготовились.
– Взорвем ворота! – прокричал тот же голос из Трубы. – Вам же хуже!
Кабан влез в фургон последним. Червяк запряг маниса и сел на передке повозки, подняв кнут. Позади него устроились двое с пороховыми самострелами. Дерюжка сообразил, наконец, что его пистолет вряд ли выстрелит, и схватил обрез, висящий в чехле под рулевой вилкой.
– Это ж мой! – воскликнул Бирюза.
– Теперь – мой! Заряжен? А где еще патроны… а, вот, вижу. Так, теперь заводи… Э, что это там такое?
Сквозь корабельные переборки в отсек проник приглушенный грохот – снаружи что‑то взрывалось.
― Вроде наши ракеты рвутся… – пробормотал Дерюга удивленно.
Взрывы быстро смолкли, вместо них донеслась пальба. Положив ствол обреза в специальную выемку на передке коляски, бандит достал две гранаты из прикрученного к борту железного ящика, покрутил их в руках, примериваясь, как будет бросать, отечески стукнул Бирюзу гранатой по плечу и сказал:
– Готовься, молодой, щас будет знатная драчка!
Бирюза удивленно глянул на него, заслышав в манере речи интонации Макоты, пожал плечами и завел мотоциклетку. Сидящие в кабинах мотофургонов только этого и ждали – моторы заработали, наполняя отсек рокотом и смрадом выхлопов.
– Задний ход давай и вбок.
Бирюза так и сделал, и тут же сидящий за рулем Бритва с такой злостью втопил газ, что движок его фургона взвыл, как подраненный волк‑панцирник.
За воротами было тихо. Дерюга, чувствуя себя полководцем, обозревающим с холма, как сходятся две армии, выпрямился в коляске, оглянулся на машины и сделал знак: пошел!
Мотофургон Бритвы рванулся вперед.
Он вломился в ворота, опрокинул их наружу, размазав по полу стоящих там людей, и сразу после этого Дерюга швырнул следом гранату.
– Гони! – проревел он, вновь неосознанно копируя интонации хозяина, и огорченный лишь тем, что Макота в эти мгновения не видит его.
Мотоциклетка помчалась в пролом, за нею – второй фургон и манис с повозкой.
Вылетевшая в Трубу граната взорвалась, накрыв осколками тех, кого не раздавили упавшие ворота.
Впрочем, даже после взрыва на ногах остались несколько человек, и все они открыли огонь, когда бандитские машины оказались в коридоре.
Дерюга сжался в коляске; над головой засвистели пули, но тут задний фургон закрыл его от прокторов и харьковчан. Машины одна за другой понеслись по Трубе, оглашая ее ревом: впереди мотофургон Бритвы, за ним мотоциклетка, второй фургон и повозка. Тянувший ее перепуганный шумом манис развил изрядную скорость.
– Догони его! – проорал Дерюга, подавшись к Бирюзе. – Ближе езжай! И сбоку, чтоб я видел, что впереди!
Ехать, по его подсчетам, предстояло всего ничего.
Между бортами переднего фургона и стенами Трубы было метра по два, не меньше, и когда Бирюза подвел мотоциклетку ближе к правой стене, Дерюга, перегнувшись через бортик коляски, увидел, что происходит впереди.
Из небольшого бокового коридора на шум как раз выскочили двое, мужчина и женщина, и бандит вскинул обрез, но опустил, сообразив, что это не прокторы и не харьковские. Даже, кажется, не вооружены…
Они отпрыгнули назад, но не успели – Бритва крутанул руль, тяжело накренившийся фургон вильнул, мгновенно приблизившись к стене и едва не заскрежетав по ней бортом, врезался в этих двоих и отбросил с такой силой, что наверняка переломал им все кости.
– Бритва – садюга! – выкрикнул Дерюжка.
– Далеко ехать?! – прокричал Бирюза, оглядываясь.
– Нет! Ворота раскрытые в правой стене, сворачиваешь резко за Брит…
Позади застучали выстрелы, и он приказал:
– Опять к стене давай!
В просвете между нею и бортом заднего фургона были видны два небольших приземистых сендера из тех, в которых иногда раскатывали по Кораблю прокторы.
― Ползуна вам в глотку! – выругался Дерюга, сообразив, что последней едет незащищенная телега. – Тормози, надо их прикрыть!
Но было поздно. Телега с обезумевшим от страха ящером мчалась уже возле самой стены. Червяка видно не было, как и двух бандитов, которые сели вместе с ним. Манис на глазах Дерюги упал, повозка заскребла по стене, одно колесо отлетело, и она встала, сильно накренившись.
Водитель последнего фургона поднажал и стал приближаться к мотоциклетке. В просвете Дерюга увидел, что сендер прокторов пытается объехать фургон, и схватился за гранату. Сорвав чеку, бросил назад, она прокатилась, подскакивая, между колесами фургона, и когда тот пролетел над ней, взорвалась.
Из‑за мотофургона донесся скрежет, звук удара, под потолок взлетели клубы дыма.
И тут же Бирюза ударил по тормозам так, что Дерюга кубарем вылетел из коляски. Выпустив обрез, он покатился по железному полу, колотя об него головой, локтями, коленями, ребрами… Мир на несколько мгновений уплыл от него, вернее, это Дерюга уплыл из мира, а когда вернулся обратно, со всех сторон стучали выстрелы.
Он приподнялся, сплюнул кровью из прокушенного языка. Встал на колени, оглядываясь.
Фургоны замерли с двух сторон от мотоциклетки, перекрывая Трубу, бандиты стреляли из окон и раскрытых дверец. Ворота, через которые Дерюга вошел в Корабль, были закрыты; сквозь приоткрытую калитку по машинам стреляли дежурившие на входе прокторы и харьковчане. Понятно, почему Бритва встал – разогнавшись, он мог протаранить ворота отсека лобовым ударом, но не мог проделать это на крутом вираже, поворачивая из Трубы в короткий жестяной коридор, ведущий к перекрытой плитой дыре с аппарелями.
Сзади по бандитам тоже стреляли. Их взяли в тиски, которые медленно сжимались. Дерюга повернулся, не понимая, что делать дальше.
За спиной его раздался взрыв, сразу за ним второй, а потом и третий.

* * *

― Давай, Стопор, не стопори!
Атаман с бандитом сидели на крыше «Панча» и заряжали установку. Ящик с ракетами стоял рядом. Ни одного живого харьковчанина к тому времени не осталось, по остаткам их машин лазали, собирая оружие, дикари.
Бандиты успели зарядить только два ствола, когда из Корабля донесся приглушенный взрыв.
– Это че?! – Макота вскочил. – Ты слышал?
Стопор кивнул.
– П‑похоже на гранату.
– Граната… Это почему вдруг… Так, работай дальше! – атаман нырнул в люк.
Встав на подножке, он приказал Захару, осматривающему помятый бок кабины:
– Внутрь быстро!
– Че случилось? – спросил тот, поднимая голову.
– Не слышал, что ль? Граната в Корабле взорвалась. Внутрь лезь, рулить дальше будешь. Стопор, держись там, мы трогаем! И заряди все!
Макота завел движок, пока механик обходил кабину и забирался в нее. Когда тот взялся за руль, атаман приказал:
– Встань так, чтоб прямо по той дыре мы могли стрелять.
– Но зачем? – не понял механик, дав задний ход.
– Слышь, почему все тупые, один я умный? – спросил Макота. – Да потому что граната там! Ну, кто б гранатами в Корабле бросаться стал, ежели там прокторы везде? Это наши наружу прорываются, Дерюга, стало быть, до них дошел и сказал, что мы тут!
– Ну, так прорываются, ну и… А! – кивнул Захар, наконец, сообразив.
– От то‑то! Мы им путь расчистим!
Макота склонился к монитору. Поскольку локация воспринимала Корабль как один очень большой объект, ракеты полетят в ту сторону, куда смотрит кабина самохода. А смотрела она теперь, когда Захар отвел «Панч» немного назад и развернул, в сторону дыры, перекрытой броневой плитой.
– Погоди, а ведь высота не та, – сказал Захар. – Мы ниже.
Атаман, оглянувшись, крикнул Стопору:
– Подними ракетомет малеха! Там колесо слева, я те показывал – крутани, чтоб задралось оно, но несильно! Щас стрелять будем!
Макота подождал ровно столько, сколько, как ему казалось, у заики должно было уйти времени на то, чтобы провернуть небольшое колесо, меняющее угол наклона ракетного блока, и ударил пальцем по первому тумблеру.
Над «Панчем» взвыло. Первая ракета врубилась точно в перекрывающую проход плиту и опрокинула ее внутрь.
Убедившись, что прицел верен, Макота перекинул еще пару тумблеров, и две дымные полосы одна за другой вонзились в дыру. На этот раз грохот был приглущеннее – ракеты взорвались внутри железной громады, причем первая рванула сразу, и следующая пролетела немного дальше, причинив новые разрушения.
Корабль содрогнулся, застонали переборки, в металлическом нутре исполина что‑то лязгнуло, посыпалось, дробно стуча, раскатилось по полу, заскрипело и задребезжало.
Дикари на обломках харьковских машин замахали руками и восторженно взвыли.
Из домиков по всему озеру стали высовываться люди. До того они наблюдали за происходящим на берегу сквозь окна, но теперь чужаки атаковали Корабль! Местные посыпали наружу, размахивая оружием, заспешили по настилам к самоходу – тогда Вышиба выкрикнул приказ, и кочевники бросились к своим манисам. Когти их застучали по доскам, когда всадники помчались навстречу защитникам Корабля.
– Хорошо! Стопор, ты как там? – атаман повернулся и увидел шагнувшего в кабину бандита. Тот широко разевал рот, из ноздрей текли два красных ручейка, выпученные глаза стали совсем бессмысленными.
– Макота, да что ж ты не подождал, пока он слезет оттуда? – спросил оглянувшийся механик. – Ты ж его контузил совсем.
– Ладно, оклемается.
Стопор вращал глазами, прижимая ладони к ушам. Потом сел на пол кабины, поджав ноги, и стал раскачиваться влево‑вправо, бессмысленно уставившись перед собой.
Атаман распахнул дверцу, встал на подножке – и увидел, как по аппарелям один за другим съезжают знакомые мотофургоны, а перед ними несется мотоциклетка. В коляске выпрямился во весь рост Дерюга и палил из обреза, раз за разом перезаряжая его. Стрельба эта не имела смысла, вряд ли он мог по кому‑то попасть на такой скорости, но выглядела красиво.
Бандитов никто не преследовал. Жители озера, увидев, что окружены – сзади на них наезжали вражеские машины, спереди мчались, издавая боевые кличи, людоеды, – побежали в разные стороны, рассыпаясь по мосткам.
– Вот так! – Макота вытащил из кармана трубку и стал набивать ее, потом, приставив одну руку ко рту, проорал: – Назад! Все назад! Уезжаем!
Раскурив трубку, он полез обратно в самоход, на ходу приказав Захару:
– Давай в сторону Моста, версты три отъедем, там станем за холмами. За той равниной с трещинами, где на нас кочевые насели, помнишь?
«Панч» тронулся, разворачиваясь прочь от Корабля. Позади сиденья выпрямился, держась за спинку, Стопор и сказал укоризненно:
– Хозяин, ты зачем стрелял, я ж слезть еще не успел?
Атаман с Захаром разом обернулись.
– Стопорик! – вскричал Макота удивленно. – Да ты никак заикаться перестал!
Бывший заика разинул рот. Скосил глаза книзу, выпятил губы, будто хотел разглядеть их, и провел по ним ладонью.
– Пе… перестал? – неуверенно спросил Стопор и повторил по слогам. – Пе‑ре‑стал. Точно, перестал! Перестал! Вашу мать – перестал!!!
– Ладно, молодец, заткнись теперь, – велел атаман. – Захар, на дорогу гляди.
Высунувшись из дверцы, он прокричал подъехавшему Вышибе:
– Слышь, вперед гоните! Но глядите, чтоб там никаких этих медуз не было, да катраны чтоб не напали или кто тут еще у вас водится! За холмами теми встанем, ясно тебе?
Вышиба кивнул, подведя ящера еще ближе к самоходу, схватился одной рукой за подножку и спросил:
– Куда ехать? За холмы, дальше куда?
– Куда, а? – Макота ухмыльнулся. – На Мост едем! Меня там как‑то обидели крепко… ну вот теперь посмотрим, кто кого обидит!

Глава 9

Ночью с летящего на порядочной высоте «Крафта» была хорошо видна широкая полоса огней на горизонте со стороны Херсон‑Града. Термоплан приближался к нему, и огни будто растекались по черной степи. В кабину начал проникать дым – со стороны города ветер нес жаркое дыхание пожаров.
– Что там происходит? – пробормотала Макс.
Все они вглядывались в ночную темень, подсвеченную багровыми сполохами, только Крючок оставался на койке в кормовой части гондолы – то ли дремал там, то ли безучастно таращился в потолок. Кажется, ему ночные огни были безразличны. А вот Турану передалось общее волнение – он видел, что остальные всерьез встревожены, и беспокоился вместе с ними.
– Подлетим ближе, узнаем, – произнес Ставро.
Ни вопрос, ни ответ не имели смысла, просто молчать было невмоготу.
Чадящая огненная полоса стала распадаться на отдельные очаги пламени и света – горели большие костры, светили прожектора. Вверх подымалась стена дыма, озаренная снизу красным. Когда подлетели ближе, стало понятно: огни выстроились дугой, а за ними есть другие источники света, разбросанные по большому пространству.
Время от времени лохматые комья пламени взмывали над пылающей дугой и уносились в дымную тучу, чтобы рухнуть где‑то внутри нее.
– Осаждают Херсон, – сделал вывод Белорус. – Обстрел идет, значит, город не взят. Вот эта дуга – лагерь тех, кто напал, а дальше город кое‑где горит.
– Херсон‑Град большой, – заметил Ставро. – Управитель Альб нанял отряд омеговцев, чтобы поддерживать свою власть. Кто же может напасть на них?
– Гетманы из Инкермана, – ответила Макс. – Больше некому.
– Пожалуй, что так, – согласился бородач. – Тогда дела плохи. Ну, вот что, над лагерем инкерманцев я не рискну лететь, попробуем в обход, заодно поглядим, что происходит по ту сторону. Мы ведь видим дугу, не кольцо, правильно? Так почему они не окружили город?
Ставридес, увеличив обороты, развернул термоплан, и «Крафт» полетел вдоль вытянувшегося полукругом лагеря осаждающих. Огненная линия проплывала вдоль правого борта. Туран вовсю глядел наружу, пытаясь разобраться, как ведутся большие сражения.
Снова раздался гулкий низкий звук – в дымное небо взмыл огненный снаряд.
– Что это?
– Паровая катапульта, – ответил Ставро, переступая с ноги на ногу. – Город обстреливают зажигательными снарядами.
Туран вспомнил: у Ставридеса в городе женщина. Вот почему бородач переживает.
– Ага! – подхватил Белорус. Этому все было нипочем. – Летит такой бочонок, огонь пылает, а потом – бац! На куски! Брызги огненные во все стороны! Инкерманцы – варвары, такой техникой давно никто не пользуется, в Харькове и в замке Омега теперь делают куда более действенные штучки. А эти – прямо как мутанты дикие, дерутся чем попало. Зато их много, а в Херсоне и такого оружия нет. Новый‑то управитель запретил населению вооружаться, верно, Макс?
– Да, – согласилась она, – Альб Кровавый разогнал Совет, созданный его отцом, и запретил херсонцам иметь оружие. В мастерских не делают ничего сложней самострела. Альб боялся жителей собственного города. Теперь это выйдет управителю боком… если он еще не сбежал. Хотя, если город сопротивляется, значит, наемники его не покинули.
– Мы видели еще одну колонну омеговцев, – напомнил Туран, – они шли к городу.
– Но вот дошли или нет, мы не знаем, – возразил Белорус.
– Ничего, скоро будем в Херсоне, – Ставро потер лоб. – Вон граница огней, значит, лагерь заканчивается. Мы обогнем его и влетим в город с тыла.
– Почему они не замкнули кольцо? – повторил его вопрос Туран.
Никто не ответил, и он задумался. Если инкерманцы хотят уничтожить город, стоило бы его окружить, чтобы никто не пришел на помощь осажденным – правильно? Что Туран вообще знает о способах ведения войны… да почти ничего! Он упустил Макоту – там, на энергионе, теперь атаман возвратится к себе во Дворец и будет сильней, чем прежде. И значит, чтобы убить его, Турану нужно сделаться более умным, хитрым и умелым. Ему надо овладеть искусством войны.
«Крафт» обогнул полосу огней, стало темнее, рев осадной техники и сполохи остались позади, Ставро повернул штурвал, разворачивая термоплан, внизу теперь лежала темная степь. Ни единого огонька, ни движения, ни звука. Если здесь и были фермы, они теперь покинуты, все, кто мог, сбежали перед нашествием.
– Слишком тихо, – заметил Ставро.
– Вон они! – Белорус показал. – Видите?
В черной степи мелькнули огоньки фар. Одна пара, еще, еще. «Крафт» заканчивал поворот, и Туран разглядел другие точки света. Небольшие отряды гетманов затаились в засаде. Со стороны города их было не видно – только сверху можно заметить свет. Группы из трех‑четырех сендеров встали в ложбинах и между холмов, подстерегают тех, кто побежит из осажденного Херсона. Никому не уйти, всех настигнут и переловят в степи.
– Вот тебе и ответ, Туран, – объяснил Белорус. – Потому и не стали замыкать кольцо, чтобы осажденные считали, будто можно вырваться. Если подумают, что их обложили, станут драться отчаянно, а тут, глядишь, кто и побежит. На открытом пространстве взять их легче, чем в городе, вот гетманы и притворяются, что оставили лазейку.
– Я понял, – кивнул Туран.
Снизу тоже заметили приближение «Крафта» – пары огоньков пришли в движение, заревели моторы. В свете фар смещались крошечные фигурки. Гетманы, расположившиеся на холмах, сбегались к машинам. Потом раздались выстрелы. Затрещал пулемет.
– Надеюсь, мы достаточно высоко, чтобы не опасаться стрельбы, – задумчиво произнес Ставро, – «Крафту» и так очень досталось. Если бы не война, начал бы ремонт.
– А я тебе предлагал, – напомнил Белорус, – обшей этой серебристой броней свой термоплан, и стрельба с земли тебе нипочем! Пули не страшны будут… Слушай, борода, а у тебя бомб не имеется? Сейчас мы бы их так пуганули!
В голосе рыжего прорезались мечтательные нотки, и Туран понял, что разделяет чувства Тима. Неплохо бы сейчас закидать гетманов бомбами.
– У меня нет бомб, – буркнул Ставридес. – «Крафт» – не боевой термоплан. Я не участвую в войне.
– Жалко.
Макс неожиданно жестко вставила:
– Нет, Ставро, ты участвуешь в войне. У тебя дом в Херсон‑Граде, и на твой город напал враг.
– Этот дом принадлежит не мне, а Рите.
– Ты мужик, боец! – поддержал женщину Белорус. – Твоя женщина живет в этом городе, а на город враг напал. Неужто не станешь защищать ее?
– У меня нет бомб, – повторил Ставро, но уже без прежней уверенности.
– Ничего, в городе возьмем! Эх, жалко, плохо выносит меня высота. А то бы и я…
– Нет, это же ты высоту плохо выносишь, – возразил Туран.
– Как поглядеть, парень! Если один другого не выносит, так тут не важны подробности!.. Главное, не место мне в небесах, вот какая штука! Но лучше бы у нас были бомбы.
«Крафт» завершил разворот, засада гетманов осталась позади. Вероятно, инкерманцы решили не покидать позицию, назначенную для них воеводой, и не стали преследовать термоплан, который не выказывает враждебности. Впереди по курсу теперь лежал Херсон‑Град. Город подсвечивали огни пожаров, а далеко на горизонте вставало зарево – там тянулся длинной дугой лагерь гетманов.
«Крафт» подлетал все ближе, теперь в отсветах пламени были видны фигурки людей – жители суетились вокруг очагов огня, пытались погасить. Впереди высилась башня, на верхушке горели прожектора, а средняя часть громады была погружена в тень, лишь изредка пожары выхватывали из тьмы очертания округлых боков. Дым то и дело заволакивал окрестности, скрывал огни, потом его уносило ветром, и снова показывались рыжие сполохи и мечущиеся вокруг них херсонцы.
– Придется стравить часть газа, – недовольным тоном сказал Ставро. – Иначе не приземлимся. А уже пора снижаться, я не могу, как следует ориентироваться в таком дыму.
– Тебе нужно изменить систему подогрева, – заметил Белорус. – В такой ситуации двигатель не должен греть содержимое баллонов.
Бородач, не отвечая, перевел двигатель на минимальные обороты. «Крафт» медленно снижался. Где‑то вдалеке возник низкий рев, он нарастал – со стороны лагеря осаждающих приближался новый зажигательный снаряд. Бочонок с горючим вынырнул из дымной тучи, разбрасывая быстро гаснущие языки пламени. Он рухнул среди домишек, ослепительно‑яркий огонь вспыхнул, разлетелся брызгами, взметнулся к низкому дымному покрову и быстро опал, расходясь в ширину. На земле закричали, снова началась суета. Теперь Туран различал людей с кирками и лопатами, другие бежали с ведрами, к очагу пожара гнали бочку на колесах. Запряженный манис дергался в упряжи и не хотел приближаться к огню.
Кто‑то заметил «Крафт», люди закричали, размахивая руками.
– Что они кричат? – спросил Туран
– «Небоходы», кажется, – сказал Ставро. – Может, решили, что помощь подоспела. Сейчас разберутся.
Крики внизу стали тише – «Крафт» узнали. Ставридес медленно вел термоплан среди дымных столбов, подсвеченных снизу красным заревом. Со всех сторон горожане тушили пожары. Когда они подымали головы, разглядывая пролетающий термоплан, Туран уже мог различить выражение лиц – безнадежное, отрешенное. Будто угадав его мысли, Белорус заметил:
– Все, пропал город. Когда у людей нет надежды, они не выстоят. Вон как глядят… на себя не надеются, небоходов им подавай, или Омегу, или еще кого. Сами не спасутся, потому что в себя не верят. Такие не побеждают.
«Крафт» проплыл в стороне от центра, где стояла одинокая башня – резиденция управителя Херсон‑Града. Даже яркие огни прожекторов, горящие вверху, словно подчеркивали равнодушие глав города к тем, кто копошится у подножия. Снова стал нарастать рев горящего снаряда, огненная полоса прорезала дымную темень и завершилась взрывом.
– В стороне, – отметил Ставридес. – Тур, приготовь швартов, будем причаливать.
Туран побежал к лебедке и высунулся за борт, высматривая, куда правит бородач. Впереди сквозь завесу дыма проступили очертания здания с мачтой над кровлей. Дом наверняка был возведен на руинах, оставшихся после Погибели. Хотя крышу и верхний этаж отстроили недавно, но бетонный фундамент с торчащей арматурой явно очень старый. К арматуре и крепилась мачта, высокая труба с крюками на оголовке и с приваренной лестницей, подходящее место для причала. Когда Ставро крикнул: «Давай!» – Туран был уже готов. Забросил крюк на оголовок трубы, подтянул на всякий случай лебедкой, выбирая слабину… Ставридес заглушил двигатель, и они стали вращать барабан, наматывая трос. Наконец дверной проем «Крафта» оказался вровень с верхушкой лестницы, и бородач забросил заплетенный петлей трос на свободные крючья мачты. Когда термоплан причаливал, окошки дома были темными. Должно быть, скрежет и рывки стальных крючьев было слышно и в подвале – когда Ставро велел спускаться по лестнице, и Туран поставил ногу на шаткую ступень, дверь распахнулась, на пороге показалась женщина. Она держала лампу, но лицо оставалось в тени, Туран только разглядел, что она небольшого роста. Женщина помахала рукой, огонь лампы задрожал. Ставридес заторопился вниз, и Турану пришлось спускаться скорей, чтобы не задерживать бородача. Крыша была слегка наклонной, половину ее занимала пристройка с дверью.
Женщина скрылась в доме, отсвет огня лампы мелькнул в окне, и Ставридес, отстранив Турана, поспешил к двери в пристройке на кровле. Внизу застучали торопливые шаги, звук приближался, хозяйка поднималась по лестнице. Дверь распахнулась, и женщина бросилась к Ставридесу:
– Вернулся! Ставро, ты… у нас такое творится… ты не представляешь, что здесь происходит! Говорят, Мира Сид собирается сбежать из города… или уже сбежала… мы прячемся в подвалах, Херсон‑Град горит… Везде ищут инкерманских диверсантов, вчера у меня под окнами была драка, кричали, будто поймали поджигателей, Ставро, это такой ужас, их не дотащили до виселицы, убили на улице… Херсон‑Град сошел с ума!
Ставридес погладил женщину по спине и сказал: «Рита… Хорошо, успокойся, я уже здесь…» – а она, всхлипывая, рассказывала об ужасах осады.
Наконец Ставро осторожно отстранил ее и сказал:
– Я не один, у нас гости.
Только теперь Туран разглядел хозяйку – небольшая, полная, с круглым миловидным лицом, рядом с богатырем Молотом она смотрелась несколько неуместно. Белорус, спускавшийся за Ставро, подал руку Знатоку – той было тяжело сходить по отвесной лестнице из‑за раненой ноги. Крючок, все такой же отрешенный, спускался последним.
Рита всхлипнула напоследок, утерла мокрые щеки и жестом пригласила всех в дом. Когда они с бородачом скрылись в пристройке, Макс улыбнулась рыжему:
– Ты такой галантный.
– Какой? – не понял Белорус. – Это что значит? Я вообще‑то из‑за Ставро… Увидит Рита, что ты в его свитере, так подумает невесть что, затопчи вас всех кабан! А так, если ты, будем говорить, со мной, так вроде ничего. Держись меня, Макс, короче, не подводи Ставридеса.
С лестницы прозвучал голос Ставро:
– Эй, не отставайте!
Туран посторонился, пропуская Макс и Белоруса. Настил под ногами дрогнул, ночь озарилась багровыми сполохами, и совсем рядом взревело пламя – где‑то неподалеку упал очередной снаряд катапульты.

* * *

Внизу Туран разглядел Риту получше… и ощутил легкое разочарование. Ставридес был невероятным человеком: великий боец, великодушный, добрый, уверенный в себе. Он поверил Турану, спас его во время иловой бури, он летал на «Крафте», единственной в своем роде машине… А с каким азартом рассказывал о хозяине термоплана Шаар Скиталец! И женщина легендарного Руки‑Молота должна была выглядеть как‑то… как‑то иначе, как‑то исключительно. Ведь Ставро и сам – исключение из всех правил Пустоши. Но Рита совсем не казалась исключительной. Просто обычная горожанка, симпатичная, приятная, с добрыми глазами, и мысли ее были о доме, о хозяйстве – точь‑в‑точь «баба» из стишков Белоруса. Едва все спустились вниз, она стала собирать на стол, приговаривая, что не готова к приезду такого количества гостей. Сновала по комнате, выставляла на стол холодное мясо и кукурузные лепешки. Наполнила чайник…
Туран почему‑то почувствовал себя неловко, да еще вспомнилось, что Ставро представил его сыном этой Риты. Возможно, и другие ощутили себя не в своей тарелке – все жались у стен и молчали. Они со своими приключениями, загадками и тайнами вторглись в мирное жилище – самое уютное и спокойное местечко во всей Пустоши.
– Спасибо, но сейчас мне не до угощений, – нарушила молчание Макс. – Надо торопиться. Ставро…
– Я с тобой, – бородач сразу встал, – сейчас в Херсон‑Граде опасно.
Рита прекратила суетиться и замерла, тревожно глядя на него.
– Не нужно тебе из дома сейчас уходить, – сказал Белорус, заметив этот взгляд. – Не затем ты сюда летел, чтоб сразу свалить. Макс, я с тобой пойду, а Ставро пусть остается, правильно?
Туран встал рядом с Белорусом. Знаток кивнула:
– Ставро, ты много сделал для меня, больше, чем требуют деловые отношения. Оставайся здесь. Тим…
– Да, я хоть сейчас! Тим Белорус – он таковский человек, что…
– Только, если можно, обойдись на этот раз прозой, хорошо?
Рита и Ставридес молчали. Туран повернулся к Крючку.
– Жди нас здесь, ладно? У тебя ребра еще не в порядке… Рита, можно, он останется?
– Да конечно, конечно, я вас всех готова принять, мы гостям рады! – всполошилась женщина. – И друзья Ставро – всегда желанные гости. Вы возвращайтесь, хорошо? Вы ведь ненадолго? Я настоящий ужин приготовлю!
– Мне нужно идти, – твердо повторила Макс. – Меня ждут, и я сильно опоздала. Тим, Туран… к сожалению, я не могу отклонить ваше предложение, хотя, наверное, должна была это сделать. Но мне понадобится охрана.
Ставридес пошел проводить спутников, по дороге отобрал у Турана винчестер и вручил пистолеты Крючка, объяснив:
– В Херсон‑Граде такие порядки, Тур… Макс расскажет подробней. Здесь правит семья Сидов, брат и сестра. Говоря коротко, брата прозвали Кровавым, и он заслужил такое прозвище. Горожанам запрещено носить оружие. Всем, кроме охраны управителя и солдат Омеги, которых наняла Мира Сид. Надень плащ, стволы держи под полой, но так, чтобы доставать недолго. Макс, переговоришь со своими… э… деловыми партнерами и возвращайся, мы будем ждать. Если Херсон‑Град не устоит, я готов взять вас на борт.
– Спасибо, Ставро, – Знаток обернулась на пороге. – Ты всегда был отличным клиентом. Если завтра к вечеру никто из нас не объявится, улетай. Если гетманы прорвут оборону, не жди нас вообще. Это просьба, а не приказ или совет. Я знаю, ты не подчинился бы ни приказу, ни совету, поэтому прошу.
Макс улыбнулась, но Турану показалось, что улыбка вышла неестественная, напряженная. Боится предстоящей встречи, решил он. Боится, но все равно идет.
Ночь в городе не была черной. Оранжевое зарево вставало над городом, пахло дымом, по улицам ветерок нес золу, на перекрестках под ногами кружились черные смерчи. То и дело попадались дымящиеся развалины, среди руин сновали перепачканные люди, переворачивали обломки, что‑то искали. Надрывно рыдала женщина. Многие здания Херсон‑Града были возведены из местной красной глины, но деревянные каркасы легко занимались пламенем, если на них попадала зажигательная смесь.
Дом Макс находился ближе к центру, довольно далеко от здания с мачтой, где пришвартовался «Крафт». Когда впереди показалась площадь, и Туран заметил над кровлями огни башни управителя, Знаток велела свернуть. Они пошли в обход. Донесся мерный грохот подкованных подошв и жалобные стоны, перемежающиеся хлесткими звуками ударов.
– Омеговцы, – встревожено сказал Белорус. – Не будем с ними встречаться!
Они свернули и затаились в тени проулка. Отсюда было хорошо видно, что перед отрядом гонят двоих мужчин в изодранной окровавленной одежде. Сержант время от времени бил их тонкой палкой – по спине, по затылку. Один попытался вывернуться из рук солдат, его повалили на землю и несколько раз пнули башмаком под ребра.
– Вставай! – гаркнул сержант. – Недалеко шагать осталось, вон, площадь уже видна.
Колонна приостановилась, кто‑то из омеговцев негромко заговорил – слов Туран не разобрал, понял только, что солдат обернулся к солдату и рявкнул:
– Отставить! Они нас тоже не пожалеют! Ты видел, как они с рабами обращаются у себя в Инкермане? Не видел? Вот и молчи. Тем более они поджигатели, диверсанты. С такими – без пощады! Согласно распоряжению управителя!
Омеговцы прошли к башне. Когда топот стих, Белорус объявил:
― Точно повесят. И нам бы поосторожней, не ровен час примут за шпионов гетманских. Неохота подыхать по ошибке, из‑за чужой вины, как‑никак у меня и своих грехов вполне хватает, чтобы раз двадцать повесили.
Дальше они продвигались кривыми боковыми улочками, избегая открытых пространств. Наконец Макс объявила:
– Вон там, через улицу перейти, и мой дом. Меня ждут. Вероятно, двое. Я должна предупредить: они очень опасные люди и сейчас недовольны, потому что я опоздала.
Белорус первым выглянул из‑за угла. Обернулся и прошептал:
– Шутишь, Макс? Нет там никакого дома! Зато какой‑то человек крутится. И… стоп, еще двоих в тени вижу!
Туран тоже глянул – на другой стороне улицы громоздилась груда обломков. Похоже, зажигательный снаряд инкерманцев угодил точнехонько в дом Макс, и случилось это достаточно давно – руины еще дымились, но пожар унялся. Скорей всего, соседи потушили из опасения, что пламя перекинется на их дома. Перед пожарищем прохаживался мужчина в возрасте. Он дошел до соседнего дома, огляделся, постоял и побрел обратно – что‑то здесь удерживало его, покидать пепелище он явно не собирался. Выглядел человек не угрожающе, но руку держал под полой плаща.
В руинах шевельнулась тень, в стороне тоже наметилось движение – как минимум двое прятались в обломках здания.
Туран посторонился, чтобы и Макс поглядела на незнакомца.
– Это же Назарий! – удивилась она. – Что он здесь делает… Ладно, по крайней мере, у него хватает подручных, чтобы выполнять грубую работу, если он явился сам, значит, хочет поговорить. Идем к нему, хотя…
– Хотя – что? – насторожился Белорус.
– Хотя у меня назначена встреча не с ним, – Знаток нахмурилась, Туран понял, что она встревожена не на шутку. – Если агенты Меха‑Корпа были внутри, когда дом обрушился, мне будет сложно объяснить их начальству, что это случайность.
– Как бы там ни вышло с меха‑корповцами, а важный человек редко ходит без охраны. Этот твой Назарий может явиться с целым отрядом. Двоих я вижу, но, может, это не все? Туран, идите с Макс к нему, а я пройдусь вокруг, погляжу, что да как.
Макс вышла из‑за угла, Назарий заметил ее и шагнул навстречу. Кажется, старик был искренне рад видеть женщину. Но, увидев, что Знаток не одна, он насторожился, поглубже сунул руку под плащ. Туран сжал в кармане пистолет. Он решил: если что, стрелять так, не вынимая оружие из кармана.
– Назарий, все в порядке, – поспешила объяснить Макс. – Этот молодой человек сопровождает меня.
В руинах дернулись тени, кто‑то захрипел, с шорохом соскользнуло по обломкам стены что‑то грузное, взметнулось облачко золы. Обернуться на шум старик не успел – из тени выскользнул человек и встал позади него.
У горла Назария блеснуло лезвие.
Туран заметил, как шевельнулись тени у остатков дома Знатока, и вскинул руку с пистолетом.
– Ты, убери нож! – потребовал он. – Или я твоего дружка пристрелю.
– Что ж, меня предупреждали, что Знаток неходитбез охраны, – негромко ответил человек за спиной Назария, – мы не хотим устраивать здесь бой. Я пришел поговорить.
– Хорошо, Север, – торопливо произнесла Макс. – Конечно, мы поговорим. Я выполнила ваш заказ! Только убери нож.
Среди обломков стены поднялся второй меха‑корповец, его короткий карабин был направлен на Турана. И тут же рядом мелькнула еще одна тень – это слева на человека прыгнул Тим Белорус. Незнакомец выбросил вбок карабин, чтобы встретить атаку, мелькнула узкая полоса света, и меха‑корповец отскочил назад – ствол остался в левой руке, а приклад в правой. Удивленный противник отступил еще на шаг.
– Это у меня такой удар с правой, – объяснил Белорус. – Ну что, теперь все в сборе? Можно и поговорить.

* * *

― Север, пожалуйста, убери нож, – повторила Макс. – И отпусти моего клиента.
Меха‑корповец с сомнением оглянулся. Его напарник по‑прежнему держал в руках разрезанный надвое карабин и не решался схватиться за другое оружие – возможно, его и не пугал «удар с правой» Белоруса, но Туран по‑прежнему целился в него из пистолета. Опытный человек не станет в такой ситуации делать резкие движения.
Макс медленно двинулась к пожарищу, держа на виду пустые ладони. Бросила через плечо:
― Туран, убери пистолет. Мы не враги, давайте решим дело мирно и не станем совершать ошибок, исправить которые невозможно. Север, ваш заказ выполнен.
Север решился:
― Хорошо, Знаток. Пусть будет по‑твоему.
Лезвие исчезло, и Назарий осторожно потер шею. Север, выпустив старика, шагнул в сторону. Разумеется, у него было припрятано оружие, и он отошел от Назария просто, чтобы обеспечить себе лучший обзор и в случае чего выстрелить, но напряжение начало спадать.
– Север, послушай, так вышло, что я опоздала, но ты сам видишь, Херсон‑Град осажден, мой дом сгорел… Много чего произошло, я не могла явиться к сроку.
– Мы понимаем, – холодно кивнул агент Меха‑Корпа.
Макс подошла ближе к нему с Назарием, Турану пришлось сместиться, чтобы видеть всех.
– Лучше нам убраться отсюда и спокойно обсудить наши дела. Как видишь, мне негде принять гостей.
– Я бы предложил одно из моих убежищ, – подал голос Назарий, – но, боюсь, эти люди не доверяют мне.
– Не можем доверять, – согласился меха‑корповец. – У нас есть местечко, где мы ждали, но оно тоже, гм… не внушает доверия.
Раздался стон, из‑за стены показался еще один человек. Он сжимал виски и мотал головой, приходя в себя после того, как его вырубили агенты Меха‑Корпа.
Назарий, оглянувшись с раздражением, поморщился и обратился к женщине:
– Макс, я не хочу мешать твоей работе, – снова заговорил Назарий, – но у меня дело, которое не терпит отлагательства. На улице такие вещи не обсуждают.
– Ставридес, – напомнил Туран. – Можем пойти к нему. Если эти люди не будут угрожать ему и Рите.
– Ставридес – честный человек, – сказал Назарий. – Я согласен.
Север коротко кивнул – Ставро был известен всем.
– Ну, так топайте, а я за вами, – заговорил Белорус. – Чтобы видеть всех. И если мне что‑то покажется, будем говорить, подозрительным – не обижайтесь.
Назарий позвал:
– Микит, ты все слышал?
Человек в руинах прохрипел что‑то утвердительное. Север сказал:
– Прошу прощения, я не знал, с кем имею дело. Мы старались поаккуратней…
Интонации его были отнюдь не извиняющимися.
– Где мой самострел? – попросил помятый спутник Назария.
Спутник Севера подошел ближе к нему и показал, где под обгорелыми обломками упало оружие.
– Микит, помоги Лучану, – приказал Назарий недовольным тоном. – Не задерживайтесь здесь, уходите, как только он сможет встать на ноги.
Обратно двигались прежним путем, в обход площади. Макс шла первой, Назарий рядом с ней, следом агенты Меха‑Корпа, завершали шествие Туран с Белорусом. Перед входом в дом Север, чуть задержавшись, указал напарнику на «Крафт», зависший над кровлей. Тот кивнул, и Туран подумал: что если меха‑корповцы задумали украсть термоплан, чтобы покинуть Херсон‑Град, когда узнают от Макс, что им нужно? Он незаметно шепнул про это Белорусу, и тот значительно покивал – дескать, учту.
Ставро будто и не удивился появлению новых постояльцев. А Рита всплеснула руками:
– Ох, я же не думала, что гостей еще больше будет… Я сейчас!
Хозяйка поспешила на кухню, и Тим ткнул Турана локтем и объявил:
– Вот это самая женственная из женщин! Мечта! Борода, я тебе почти завидую!
Туран удивился: что такого в этой Рите? Ну, хозяйственная, хлопочет, что ж тут особенного?
– Вот такая женщина должна ждать дома настоящего мужчину, странника и искателя приключений, – пояснил Белорус. – Тогда в дороге сердце не болит, знай себе шагай, да побеждай, кого ни попадя. А дом будет в порядке, никаких сомнений. Правда, мне это не подходит… хотя, с другой стороны… но нет, не подходит, затопчи меня кабан!
И вздохнул.
Ставридес предложил гостям спуститься в подвал – там безопасней во время обстрела, да и говорить никто не мешает. Предложение было принято, Ставро вручил гостям свечи и показал дорогу.
Туран задержался наверху и, когда хозяин возвратился, шепнул:
– Эти двое, из Меха‑Корпа, поглядывали на «Крафт»… подозрительно. Как бы не надумали украсть.
Ставро покачал головой и устало улыбнулся:
– Нет, они просили меня вывезти их из Херсон‑Града. Обещали заплатить. Они не мерзавцы, просто блюдут свои интересы.
– Хорошо. Я побуду в подвале, с ними. На всякий случай.
– Тогда помоги Рите, возьми поднос. Она ужин приготовила, одна не унесет, а я останусь здесь, наверху. Мало ли кто еще явится. Мы с Крючком понаблюдаем.
Подвал в доме Риты был тоже старинный, еще до Погибели сделан – стены каменные, надежные, а ступени лестницы истерты до того, что даже сделались скользкими. Туран, спускаясь за хозяйкой с подносом, дивился – нечасто такие старые здания видел. Пожалуй, даже не видел вовсе. Разве что Корабль, но тот – совсем иное дело, это машина, а не жилая постройка.
Лестница выходила к коридору, поперек которого шла стена, сложенная совсем недавно и обмазанная красной глиной. От большого подземелья осталась только часть этого коридора и четыре двери. За первой горел свет, туда и направилась Рита.
― Зачем стену поставили? – успел спросить Туран. Ему казалось неправильным, когда добротные помещения пропадают без толку.
– Крысы и еще какие‑то твари, – ответила Рита. – Прокопали ходы, стали лазить по ночам. Под Херсон‑Градом большие подземелья, там всякая нечисть водится, вот и отгородились.
На этом разговор окончился, женщина толкнула дверь и вошла в освещенную комнату, Туран – следом. Все участники ночной прогулки сидели на скамьях. Рита поставила ужин на стол и сказала:
– Не буду мешать, угощайтесь. Сейчас чайник закипит, чаю еще принесу.
Гости загомонили, благодаря Риту, но как только дверь за ней затворилась, притихли. Туран не знал, куда ему встать, и шагнул в тень у двери. Оттуда было хорошо видно всех, зато он никому не мешал и мог спокойно наблюдать. Только теперь ему удалось толком разглядеть людей, с которыми он пришел в дом Риты. Назарий был крупным пожилым мужчиной, и хотя он старательно горбился, кутаясь в заляпанный грязью плащ, было хорошо видно, что человек он не простой, привык приказывать, а не просить. Движения уверенные, седая бородка аккуратно подстрижена. Ему не по себе из‑за того, что приходится ждать, уступать и уговаривать.
Агенты Меха‑Корпа были похожи друг на друга, худощавые, сдержанные в движениях, немногословные. Оба коротко стрижены, в долгополых куртках, под которыми, как догадывался Туран, можно носить оружие даже посерьезней карабина. Север – в возрасте, но помоложе Назария, а спутник его, имя которого так и не прозвучало – несколькими годами старше Турана. Хотя у таких внешность бывает, обманчива, и младший меха‑корповец вполне мог оказаться ровесником командира. Вообще, второй агент казался копией Севера, но как бы не совсем удачной. В Севере чувствовалась сила, хотя он не отличался ни ростом, ни шириной плеч, но держался очень уверенно, а сопровождавший его боец вроде старался подражать старшему товарищу, но подлинной мощи в нем не ощущалось.
– Ну, хорошо, – Назарий возвратился к разговору, прерванному появлением Риты. – Если, в самом деле, у вас беседа недолгая намечается, то извольте первыми. Если хотите, я выйду. После позовете.
– Не стоит. – Север обернулся к Знатоку: – Макс, не называй имен, этого будет достаточно. Что с прибором? Он сейчас у летунов?
– Вы же знаете, что в Улье его нет. К чему эти маленькие хитрости?
Север вовсе не выглядел смущенным.
– Я действую по инструкции. Рассказывай.
– Летуны обнаружили, что он обладает некоторыми свойствами. Назарий, все‑таки…
Продолжать не понадобилось, старик кивнул и встал. Шаркающие шаги стихли за дверью – Назарий вышел в коридор, и меха‑корповцы придвинулись поближе к Знатоку. Та заговорила совсем тихо, но Туран слышал почти все.
– Какие свойства, я пока не смогу сказать, но вы мне и не заказывали эту информацию. Во всяком случае, открытие оказалось настолько значительным, что летуны отправили прибор в Харьков. Они захотели внести в конструкцию некоторые усовершенствования, такие, что им не под силу оказалось исполнить работу самим. Поскольку отношения у Улья с оружейниками сейчас не самые лучшие, им пришлось действовать через подставных лиц. Нанятый ими человек, якобы из собственных интересов, доставил прибор в Харьков. Пока что мне неизвестно, к кому именно он обращался там, это я буду знать к концу сезона ветров или немного позже – мне потребуется время, чтобы встретиться с информатором из Харькова.
Север кивнул.
– Имя этого человека?
– Он уже мертв. Работа была выполнена, он забрал заказ, но в Пустоши его перехватили монахи Московского Ордена. Почему‑то им не понравился конвой, идущий из Харькова, и они уничтожили всех. Прибор…
Туран слушал очень внимательно, а при слове «монахи» даже слегка вздрогнул. Перед глазами встала картина: авиетка возле Столовой горы, два летуна – седоусый мужчина и совсем молодая девушка, облаченные в рыжую кожу и шлемы – и железный ящик, который они отдали ему, тот, который Туран закопал в корнях дерева‑мутанта. Выходит, Макс добывала для меха‑корповцев сведения именно о той штуке, о «приборе», запертом в железном ящике?
И теперь лишь один Туран знает, где он находится?
Знаток между тем продолжала:
– …Прибор так и не попал в Москву, его следы теряются в Пустоши. Наиболее вероятно следующее: отряд летунов, который должен был принять заказ, обнаружил своего агента мертвым, настиг монахов, был бой, небоходы отбили прибор, но погибли почти все, кто участвовал в вылазке. Уцелевшая авиетка получила сильные повреждения, однако в Улей добралась. Без прибора.
Север потер лоб, поглядел на спутника. Второй меха‑корповец пожал плечами. Наконец Север сказал:
– Макс., это не все, что мне хотелось бы знать.
– Это все, что, оказалось, возможно узнать к сегодняшнему дню. О местонахождении излучателя…
Туран переступил с ноги на ногу: ага, излучателе. Прибор в железном ящике называется излучателем.
Север перебил женщину:
– Не нужно названий.
– Да, конечно. Я хотела сказать, что небоходы сейчас тоже не знают, где прибор.
– Он нам нужен, Макс. Некроз отступил, но в любой день он может снова начать расти. Арзамас в опасности. И эти новые свойства, из‑за которых его возили в Харьков… Что за свойства?
Макс молчала, и Север снова заговорил.
– Хорошо, ты проделала большую работу и даже прибыла в осажденный Херсон‑Град. Мы уже и не надеялись…
– Я не виновата в опоздании. Если бы не гетманы и не Омега… меня выследили омеговцы, напали, мои прежние охранники убиты. Меха‑Корп поручал мне проследить путь излу… этого прибора, я выполнила свою задачу.
– Да, работа сделана, теперь я даю тебе новый заказ. Не я – Меха‑Корп. Узнай, где сейчас прибор. Узнай, что это за новые свойства. Что с ним сделали в Харькове? Условия прежние.
Знаток сидела спиной к Турану, он не видел ее лица, хотя почему‑то решил, что она собиралась возразить… но промолчала, ограничившись кивком.
– Если тебе удастся не только проследить, но и добыть его…
Тут Макс покачала головой:
– Нет, это противоречит моим принципам. Я добываю только то, что можно взять мирным путем.
В коридоре раздались шаги, что‑то произнес Назарий. Дверь отворилась, вошла Рита с чайником.
― Назарий, наш разговор окончен, – Север встал, – теперь мы можем оставить вас с Макс.
– Нет‑нет! – старик, войдя в комнату, всплеснул руками. – Я прошу вас остаться. Присутствие людей из Меха‑Корпа будет полезным. Даже необходимо, чтобы вы остались!
Север удивленно поднял брови и снова сел. Рита, поставив чайник на стол, сказала:
– Вы не кушаете…
Туран почувствовал, что проголодался, и направился к столу. Хозяйка улыбнулась, когда он взял кукурузную лепешку, налила чай в кружку, придвинула.
– Ну, не буду мешать вашей беседе, – хозяйка отступай от стола. – Сейчас Ставро спустится, а я наверху побуду. Если что‑то случится, дам знать.
– Итак, Назарий… – Макс обернулась к старику.
– Будь добра, представь меня, это необходимо, – со значением попросил Назарий. – Возможно, не все присутствующие осведомлены о наших херсонградских обстоятельствах.

* * *

Макс провела ладонью по косам, уложенным вокруг головы – она обдумывала, как лучше начать. Белорус тем временем вслед за Тураном с энтузиазмом занялся снедью.
― Сидящий перед вами человек, – с некоторой даже торжественностью в голосе начала Знаток, – один из тех, кто создал Херсон‑Град. Назарий Ковшня, сподвижник Августа Сида, в дальнейшем – член Совета города.
Назарий откашлялся.
– При Августе он занимал высокое положение, но после смерти прежнего херсонского управителя…
– Странной смерти, – вставил Назарий.
– …После этого городом стали править дети Августа, Мира и Альб. Совет упразднили, а верней сказать разогнали, и те, кто не успел скрыться, поплатились жизнью. Остальным пришлось прятаться. Альб Кровавый установил новые порядки и привел наемников, чтобы поддерживать свою власть.
– При Августе все хранили верность управителю без принуждения, – снова буркнул старик. – Это теперь понадобились черные солдаты.
– …Назарий – один из тех, кто исчез, и с тех пор о нем в Херсон‑Граде ничего не было слышно. Я точно ничего не слыхала до нынешнего вечера. Назарий, этого достаточно? Не слишком коротко?
– Спасибо, Макс, вполне достаточно. Меня вполне устраивает, что ты о многом умолчала – это облегчит объяснения. Ну, а теперь…
– А о чем умолчала‑то? – пробубнил Белорус с набитым ртом.
Меха‑корповцы вдруг настороженно подняли головы. Тут и Туран услышал шаги в коридоре – тяжелые, мужские. Рита ходила не так.
– Это я, – объявил из‑за двери Ставро.
Он вошел и сел к столу.
– Я как раз собирался перейти к делу, – кивнул Назарий, – итак… Херсон‑Град в осаде, инкерманцы побеждают, и всем нам будет непросто выжить. Поэтому спасение Херсон‑Града должно интересовать всех – кого больше, кого меньше, но все мы сейчас вместе внутри городских стен.
– Есть термоплан, – заметил Ставро. – Ночью нам удалось попасть в город без особых проблем.
Меха‑корповцы переглянулись, младший хотел что‑то сказать, но Север качнул головой, и он промолчал.
– Я прошу! – с нажимом повторил Назарий. – Разумеется, всякая помощь будет оплачена щедро, у меня есть сбережения, но сейчас дело не в золоте, а в том, чтобы вы проявили жалость к беззащитным людям, у которых новые управители отобрали оружие и лишили возможности защититься самим. Если бы речь шла только о деньгах, я бы попытался вступить в переговоры с гетманами, с Лонгином, предложить отступные, но им не нужно богатство, они твердо задумали уничтожить город. Не примут выкупа. Лобовые штурмы пока не дали результата, но город обстреливают зажигательными снарядами. Пожары рано или поздно уничтожат Херсон‑Град, потом гетманы пройдут по пепелищу и добьют уцелевших. У меня есть верные люди, есть средства, но настоящих бойцов не осталось. Сами видели: с теми, которых я взял с собой, а ведь это были лучшие, агенты Меха‑Корпа разделались в два счета.
– А почему ты решил обратиться ко мне? – спросила Макс.
– Я подумал, если у тебя имеется на продажу какое‑то новое оружие, какой‑то секрет, способный спасти Херсон‑Град…
Женщина покачала головой.
– Что ж, в таком случае чтобы хотя бы нанять твоих охранников. У меня есть план, требовались только умелые бойцы, чтобы его осуществить. И если здесь люди Меха‑Корпа – это даже лучше!
– Ловко завернул, папаша, – кивнул Белорус, – только ошибочка: мы не состоим в охране, верно, Туран? Мы Макс просто помогаем, по‑дружески. Да иоружияпо херсонским подвалам у людей припрятано, я уверен. Что я, не знаю здешний люд, что ли?
– Оружие, наверное, отыщется, но людей запугали и разделили, – возразил Ставро. – Местные больше не община, тут каждый за себя. Такие не выигрывают войну. Они обречены, Назарий верно сказал.
– Победа могла бы возвратить им единство и уверенность в себе, – подхватил старик. – После победы город воспрянет!
– А что управители? Их омеговские войска?
– Управители… им плевать на Херсон‑Град. Сейчас собирают караван: бронированные самоходы, особо доверенные охранники, лучшие из наемников. Казну также готовятся погрузить. Не знаю, в чем дело, но, похоже, Мира и Альб решили сбежать.
– Ага, – согласился Белорус. – Если денежки уедут, это значит, и омеговцы не захотят драться.
– Наемники давно бы ушли, спаслись бегством либо сговорились бы с гетманами, потому что не смогут отстоять город, но они не делают этого, потому что бизнес Замка держится на его репутации. Солдаты Омеги не бегут, солдаты Омеги не меняют хозяев, пока им исправно платят. У меня остались верные люди в башне управителя, я знаю все, о чем говорят там. К городу подошел большой отряд Омеги, они могут вмешаться, снять осаду, но это значит – многократно возрастет плата. Большой отряд Омеги – совсем иные деньги, не те, что нынешнему гарнизону. Я уверен, Сиды не отдадут омеговцам отцовское золото, они сбегут с казной. Омеговский начальник дал понять, что в этом случае согласен спасти город, если ему отдадут власть над Херсон‑Градом. Как возмещение не выплаченного жалования. Если нет – они, вероятно, выведут свой гарнизон, как только Сиды сбегут. У них договор с управителями, а не с городом. Инкерманцы даже не станут им препятствовать, а как только наемники покинут Херсон‑Град, он будет сожжен. Либо нам остается принять власть Замка Омега.
– Все правильно, – кивнула Макс, – но для города это не будет спасением, если он сменит хозяина. Будет только хуже. Лично я здесь не останусь, омеговцы едва не прикончили меня несколько дней назад. Я не желаю жить в их владении.
– Вот поэтому, – заключил Назарий Ковшня, – у нас есть единственный выход: снять осаду своими силами, выгнать омеговский гарнизон, восстановить власть Совета…
– И ты – во главе города, – подхватил Белорус. – Ай, славное дело придумал! Все‑таки Макс умолчала о чем‑то важном, затопчи меня кабан! Что‑то еще у тебя есть за плечами, дедушка! Может, все‑таки расскажешь?
– Мы с Августом Сидом создали этот город, – торжественно произнес Назарий, – и я хочу возвратить ему жизнь! Пусть люди снова поверят в Херсон‑Град!
Он замолчал, когда Ставро хлопнул ладонью по столу, приняв решение.
– Я согласен. Если у тебя есть план, я с тобой, Назарий.
– Эй, борода, ты чего! – взвился Белорус. – Вот тебе‑то как раз меньше всех нужно в это мешаться! Ты же сел на термоплан – и фьють! Улетел к облакам, а? Ты чего?
Туран тоже удивился – как же так, ведь Тим прав, Ставро меньше всех заинтересован, у него есть «Крафт», они с Ритой могут спастись… Так чего он лезет? Меха‑корповские шпионы помалкивали, но слова Ставридеса удивили и их, это было заметно.
– Рите нравится ее дом, – отрезал Ставро. – Мне тоже. Она хочет жить здесь, а я хочу сюда прилетать. Иметь место, куда могу вернуться, где кто‑то меня ждет. В общем, я готов. Тур, ты видел, как управлять «Крафтом», если что – вывези Риту.
– Нет, – возразил Туран, покосившись на Белоруса. – Мы тоже пойдем с тобой. Оба, правильно?
Рыжий бродяга застыл, приоткрыв рот, потом мотнул головой, махнул рукой, хлопнул, как недавно Ставридес, ладонью по столу и отвернулся, сердито хмурясь – видно было, что ему не очень‑то хочется вмешиваться во все эти дела, но, с другой стороны, теперь, когда и Ставро и Туран решили в них вмешаться, остаться в стороне он не мог.
И все же совсем промолчать Тим тоже не мог – развернулся на стуле к меха‑корповцам и спросил:
– Эй, а что насчет вас?
Север пожал плечами.
– Нас это не интересует.
– Как это не интересует! Вы узнали, чего хотели, теперь вам выбираться нужно отсюда, верно? Снимем осаду – и дорога открыта! Разве это не ваша цель?
– Лагерь гетманов не окружает город, мы можем уйти степью.
– А, ну идите, там как раз инкерманские засады стоят, мы над ними этой ночью пролетали. Верно, борода?
– А я на вас больше всего рассчитывал, – вздохнул Назарий. – Да и Меха‑Корпу здесь прямой интерес. Новое правительство Херсона не забудет тех, кто оказал поддержку. С другой стороны, если вам выгодно, чтобы Омега обзавелась здесь постоянной базой… А иного выхода у нас не будет, либо Омега – либо смерть в огне.
Старик не закончил фразу, искоса бросив взгляд на агентов арзамасского клана – уловили намек или нет?
Меха‑корповцы переглянулись. Усиление позиций Омеги на юге им было не выгодно, а скорее даже смертельно опасно для их клана. Назарий заговорил снова:
– Я говорил с офицером Омеги, который распоряжается здесь. Они готовы призвать подкрепление, снять осаду и отогнать гетманов, но я хочу видеть Херсон свободным. Полагаю, в Арзамасе одобрят, если вы поможете мне не допустить сюда наемников.
Север потер подбородок.
– К тому же в случае вашей помощи новое правительство может заключить с Меха‑Корпом взаимовыгодные договора… на удобных для Арзамаса условиях.
– Ладно, какой у тебя план? – спросил Север.
Назарий пригладил бородку, откашлялся.
– Под городом есть система подземелий. Разветвленная, много уровней, тянется далеко во все стороны, под лагерь гетманов тоже ходы найдутся. В лагере сейчас все перепились, лыка не вяжут, уж я инкерманских шакалов хорошо знаю! Нам нужна диверсия. Оружие, взрывчатка, снаряжение – у меня все, что нужно, сыщется. Уничтожить катапульты, взорвать десяток сендеров, ну а если удастся прикончить Лонгина… гетманам придется уходить. Я пригрожу им, что сам найму омеговцев, отряд‑то стоит недалеко, инкерманцам это известно. Словом, провести ночью хорошую диверсию, ну а после этого…
Ковшня помахал ладонью, показывая, как много у него идей.
– Диверсия – решение в духе Меха‑Корпа, – согласился Север. – Назарий, после того, как Херсон‑Град станет снова свободен, как прежде, ты первым делом высылаешь переговорщиков в Арзамас. Их визит к нам будет твоим первым делом. Так?
Они со стариком внимательно посмотрели друг на друга, и Ковшня кивнул.
– Вот это дела! – возмутился Белорус. – Арзамас уже соглашение заключает! А нам что? Я, будем говорить, первым голову сунул в эту петлю, а мне – что? Ничего!
– Ну, если тебе будет недостаточно двадцати монет… – развел руками Назарий.
– Если мне будет недостаточно денег, меня утешит чувство, что я помог славным добрым херсонцам, – кивнул Белорус. – Туран, ты согласен?
– Ставро останется дома, – твердо заявил Туран, вспоминая Риту и то, как она повисла на шее бородача. – Он… он слишком крупный для ночных диверсий.
– Здоровый, как медведь, – кивнул Белорус. – И, будем говорить, такой же косолапый.
– Я подниму «Крафт» и буду рядом, – возразил Ставридес. – Сейчас поможете мне накрыть емкости пленкой, которую мы привезли из… привезли с собой.
У выхода из подвала Туран постарался оказаться рядом с Макс и тихо спросил:
– А что ты опустила, когда рассказывала о Назарии?
Женщина бросила быстрый взгляд вслед старику, который поднимался по ступеням впереди, что‑то тихо обсуждая с Севером. У Меха‑Корпа отношения с замком Омега издавна были натянутыми, и усиление омеговцев на юге грозило Арзамасу немалыми проблемами. Сейчас Назарий с Севером шли едва ли не в обнимку. Назарий улыбался, Север кивал…
Знаток помедлила у лестницы, и когда они остались в подвале вдвоем с Тураном, заговорила:
– Назарий был у Августа вроде начальника стражи, обеспечивал безопасность. Если случалось, чтокто‑то бывал недоволен управителем, он исчезал. И никаких следов, никаких свидетелей. Часто в доме пропавшего человека подвал оказывался разрыт, будто там что‑то закопали.
– Что‑то закопали?
– Например, прорыли подземный ход в подвал, а потом его быстро забросали землей, уничтожили. – Она громко добавила: – Спасибо, Туран, нога все‑таки побаливает, особенно когда по лестнице приходится идти.
Макс взяла его под руку, и они стали подниматься – женщина хромала, и Туран старательно поддерживал ее.

Глава 10

Слоистые холмы надежно прикрывали караван. По всей длине Мост поддерживали вбитые глубоко в ил сваи, а конец сооружения лежал на вершине каменистой горы, насыпанной еще до Погибели древними строителями на дне моря, которое стало после Донной пустыней. По склону сбегала дорога, наезженная повозками и сендерами, отправлявшимися в глубь пустыни – к Кораблю и горе Крым.
Чтобы охранники, дежурящие на воротах, которыми заканчивался Мост, не увидели машины, Макота приказал поставить их прямо под отвесными бледно‑коричневыми склонами холмов, а дикарям запретил жечь костры, предупредив Вышибу, что если кто‑то ослушается, человек‑демон очень рассердится и снесет упрямцу башку своим ужасным оружием.
С тех пор, как караван покинул берег Соленого озера, прошло несколько дней. Они ни разу не наткнулись на ползающие по пустыне иловые бури и, благодаря дикарям, хорошо знающим эту местность со всеми ее ловушками и опасностями, добрались до Моста довольно быстро.
Макота не хотел никого пускать в свой отсек в «Панче» и решил провести совет в мотофургоне. Дерюга с Захаром очень удивились, когда он позвал их – не привыкли бандиты, чтобы хозяин с ними о чем‑то советовался. Но и Макоте раньше не доводилось захватывать такой крупный объект, как Мост, и чувствовал он себя немного неуверенно. Но, конечно, этого атаман не показывал – уселся в специально для него поставленное кресло, широко расставив ноги, окинул взглядом тесный кузов с подвешенными к потолку гамаками, где спали рядовые бандиты, которых перед советом выгнали наружу. Посмотрел на Захара с Дерюгой, севших на лавке под стеной, на Вышибу, устроившегося рядом на корточках.
– А Кабан где? – спросил атаман, оглядываясь на дверь, которую только что осторожно прикрыл за его спиной широколицый молодой бандит по кличке Лопасть.
– Отлить пошел, – сказал Дерюга.
– Сюда, сюда его зови.
– Да зачем, Макота? Он же… Это и Бирюзу надо звать, а тут места мало.
Атаман еще раз оглянулся на дверь и решил, что Кабан все же нужен.
– Зови, – решил он. – У Кабаняры мозги имеются, может, скажет чего умного. Только, слышь, Захар – а ну пересядь, чтоб он подальше от меня был. И лампу вон в том углу притушите, а то прям рожу его прекрасную озарять будет.
Недовольный Дерюга потопал к двери, в то время как механик прикрутил фитилек в стоящей на полке возле мутного зеркала масляной лампе, отчего она стала гореть совсем тускло.
– Так вот, хлопцы, – без обычного для него напора продолжал Макота, когда все вернулись на свои места. – Дело, значит, вот какое… В следующем, стало быть, дело…
Он задумчиво пососал мундштук не распаленной трубки, и вернувшийся помощник сунулся к нему с зажигалкой, сделанной из винтовочного патрона, но Макота отпихнул его руки.
– Да погоди ты, не хочу я щас раскуривать! Значит, дело, говорю, вот в чем: собираюсь я Мостом завладеть. Всем. Хозяином на ём стать единоличным.
– Ты молодец! – сказал Дерюга, преданно глядя на хозяина. – У тебя получится!
– Да помолчи ты! – прикрикнул атаман. – Че ты лезешь сразу, как без мыла… Молчи! Я о чем? О том, что Мост захватить надо, а перед тем решить, как да что там будет, спланировать, стало быть… План составить, ясно, да? Вот и советуйте мне. У тебя, Захар, какие мысли насчет всего этого?
Механик степенно почесал затылок, дыхнул перегаром и молвил:
– Бензин обратно кончается, а «Панчу» ремонт потребен.
– Ну, ты, при чем тут твой ремонт, при чем бензин?! – взвился Макота. – Вот же, механичья твоя душа! Чинить станешь, когда на Мосту будем, мы ж не о том щас ваще! Мне совет нужен, как мост брать будем… Ладно, вижу, ты уже налакался перед тем, как сюда идти, какая теперь с тебя польза? Молчи уже. Дерюга, че посоветуешь?
– Мы в тебя верим, Макота! – заявил помощник.
– Да ты шо?
Дерюга решительно ударил себя в грудь.
– Вот здесь ты – в сердце нашем! Вместе с тобою Мост захватим, ты нас за собой поведешь, мы на него ворвемся и всех там… Всех! – глаза бандита пылали, он раскраснелся. – Промчимся по Мосту, раскидаем врагов! А ты впереди, на «Панче», и я за тобой! Все – за тобой, поведешь нас…
– Заткнись!!! – взревел Макота, и Дерюга обескуражено смолк. – Ты, какого некроза вот это несешь?! За тобой, перед тобой… Мне совет, грю, нужен, а он бред этот свой… Чушь энту… А ты че скачешь, как на углях, смугложопый? Тоже сказать хочешь?
Вышиба, все последнее время возбужденно подскакивающий и тянущий руку, но не решающийся перебить командира, закивал, и Макота жестом разрешил ему говорить вместо обиженно умолкшего Дерюжки.
– Ну, давай, может, хоть ты что‑то дельное…
– Резать!!! – взревел Вышиба, вскочив на ноги и ударившись головой о низкий потолок кузова. Присел на полусогнутых, одной рукой стал размахивать, будто стегал несущегося маниса, вторую поднял, сжимая невидимое копье. – Бить! На Мост! Топтать! Смугложопые смелые! Вперед! Загра‑Чу‑Рук могуч! Смугложопые тоже! Резать всех! Потом – есть! – с последним выкриком он метнул воображаемое копье в воображаемого противника, прыгнув вперед, опрокинув его, упал сверху и принялся колотить кулаком по полу, сокрушая вражеский череп.
Макота устало покачал головой.
– Еще один стратег, гляжу… – начал он, тут дверь приоткрылась, и в фургон стал протискиваться Кабан. – О, явился. Может, хоть ты че дельное посоветуешь?
Следом за Кабаном в кузов сунулся Бирюза и скромно стал под стеной. Кабан повернулся, и Макотавоскликнул, отклоняясь от него:
– Уй, отойди от меня, красивый ты мой!
Бандит шагнул к свободному углу под лампой. Атаман сказал вслед:
– Кабан, только, слышь, ты не вздумай улыбаться, а то зеркало треснет.
Когда бандит сел, он продолжал:
– Так вот, повторяю: я собираюсь Мост захватить. Что скажешь на это?
Помолчав, Кабан прошамкал:
– Фаффушить или фонфолифофать?
И тут же Бирюза под дверью протараторил:
– Разрушить или кантра… кон‑тро‑лировать?
– Вот ты глупый! – тут же взвился ревнивый Дерюжка. – Зачем разрушать, если…
– Молчи! – перебил атаман и повернулся к Кабану. – Мы на Мосту поселимся после того, так что рушить там ничего нету резона. Захватить его надо, вот что. Подчинить. Народ припугнуть.
Кабан кивнул.
– Фто фам фа фовяеф? Фофафи?..
– Торгаши, – вставил Бирюза. – Они там за хозяев?
– Они фафофню фоферфат, – продолжал Кабан, – оффану. Фнафит, их фрифать нафо.
– Надо самых богатых торгашей Моста прижать, которые таможню и охрану содержат, – перевел Бирюза.
Макота кивнул.
– Это понятно. Вопрос в том, как на Мост попасть тихо.
Кабан показал на Вышибу, который, снова присев на корточки, крутил головой, переводя взгляд с него на Макоту и обратно.
– Мы фьйефем на Мофт фаф офыфный кафафан. А фифафи фуфть офрану пофефут. Уфьют фо‑фифому.
Несколько мгновений Макота пристально глядел на Кабана, потом выхватил трубку изо рта и стукнул ею по ладони.
– Правильно! – гаркнул он, и Дерюжка, которому показалось, было, что хозяин вновь разозлился и сейчас выскажет Кабану все свои мысли о нем и его бездарном предложении, поник. – Хорошо мыслишь, Кабанчик! Слышал, Вышиба?
– Да! – гаркнул тот, и по бессмысленно‑радостному лицу его стало понятно, что он ничегошеньки в речи Кабана не понял.
– Значит, ночью на Мост нам надо. Охрана ворота откроет… ну как каравану обычному. А твои люди по‑тихому с охраной разберутся. Для того у вас трубки духовые да колючки ядовитые и есть. И еще, стало быть, вот что… Дерюга, Кабан, займетесь щас: всех людей пересчитать. Разбить на пятерки, в каждой двое кочевых, двое наших и командир – тоже наш.
– Но их же больше, – Дерюга повел головой в сторону вождя. – Их десятка два, а наших двенадцать всего осталось.
– Ничего, разбивайте на группы, как я сказал, а оставшиеся смугложопые внизу, под горой подождут. На Мост поднимутся, только когда мы там уже со всем разберемся. Слышь, Вышиба, прикажи своим, чтоб слушались. Поначалу, у ворот, вы отдельным отрядом будете, а как мы на Мосту окажемся – так пятерки собираются вместе и будут там патрулировать. Дерюга, ты за этим следишь. А я со своей бригадой пройдусь по торговцам. В бригаду сам людей отберу. И чтоб этого… мародерства там никакого! Ну, ладно, это уже мелочи, это мы потом… А пока что готовьтесь, хлопцы. Этой ночью Мост наш будет.

* * *

Не так часто на Мост приезжали гости с востока (он все больше служил перевалочным пунктом для караванов, идущих с запада на восток, к Кораблю, а после – к горе Крым), и охранники на воротах удивились, когда посреди ночи внизу на каменистом склоне горы зажглись огни фар.
Ворота эти с виду были не такие грозные, как те, через которые на Мост можно было проехать из Пустоши. У тех клепанные железные створки крепились к двум столбам из поставленных одна на другую и залитых цементом машин, а вверху стояли два больших джипа без колес, в кабинах которых сидела вооруженная охрана. Здесь же столбы были из толстых бревен с гнездами для стрелков, а единственная створка – решетчатая. Над нею из двора за воротами торчала стрела самодельного подъемного крана, от которой вниз, к решетке, шел трос. Все это находилось на плоской вершине, окруженной частоколом заостренных бревен с накрученной поверху ржавой колючкой. За воротами был земляной двор, а потом начиналось бетонное полотно Моста, тянувшееся длинной плавной дугой вдаль, к обрывистому берегу – границе Донной пустыни.
Стояла глубокая ночь, но на Мосту еще горели редкие огни. Самые отчаянные гуляки просаживали последние монеты в притонах, борделях и кнайпах.
Охранники, протирая глаза, выпрямились в дощатых гнездах на верхушках сбитых из бревен толстых столбов и подняли ружья. Несколько людей, дремлющие на лавках за воротами, вскочили. Из стоящей прямо на земле железной будки в основании подъемного крана выбрался толстяк в одних штанах, закатанных до колен… впрочем, только правая была закатана, а левая – обрезана, ниже вместо нормальной человеческой плоти нога состояла из железа: рычаги, толстая пружина, шестерни в том месте, где начинается стопа, то есть узкий металлический брусок с рядом круглых отверстий. Тихо лязгая и поскрипывая, киборг, обычно выполнявший обязанности главного таможенника на другом конце Моста, но этой ночью дежуривший здесь, прошел к воротам и спросил, задрав голову:
– Кто едет?
– Караван какой‑то, – ответили сверху. – Сейчас они поближе поднимутся, тогда разглядим.
– А вы дрыхли, значит?
– Не дрыхли! С чего ты взял?
– С того, что раньше их должны были увидеть, когда они еще по пустыне к горе подъезжали – фары ж и тогда светили у них!
Он плюнул и залязгал обратно в кабину за рубахой, на ходу сказав одному из охранников, стоявших внизу:
– К лебедке давай, Гангрена.
Гангрена – здоровенный малый со зверской рожей и огромными оттопыренными ушами – недовольно скривился, но зашагал к большому железному колесу на боку кабины, покачивая дубинкой.
Киборг, которого на Мосту все знали под прозвищем Пружина, зашел в кабину, не обращая внимания на маячившего за квадратным окошком Гангрену, натянул рубаху, нацепил ремень с кобурой, хлебнул из бутылки, стоящей на полу возле колченогой койки, и вышел обратно, под свет фар, полившийся из‑из решетки.
Растолкав охранников, он подошел к ней и выглянул между прутьями.
И узнал «Панч» – головную машину каравана, который впустил на Мост через другие ворота много‑много дней назад.
– А‑а… – протянул Пружина, осклабившись. – Знакомые парни.
За «Панчем» стояли два мотофургона и мотоциклетка – назад к Мосту вернулось куда меньше машин, чем когда‑то покинуло его. Дверца самохода открылась, на подножку выбрался коренастый круглолицый человек с нераскуренной трубкой в зубах.
– Атаман Макота! – позвал киборг.
– А ты кого ждал? – проворчал тот. – Открывай, запарились мы уже по этой пустыне ползать.
Из мотофургонов стали выбираться люди, они приседали и крутили руками, разминая суставы.
Сидящий в коляске мотоциклетки парень вскочил и крикнул:
– Открывайте клану атамана Макоты!
Охранники в гнездах – их там сидело по паре на каждом столбе – засмеялись.
– Ишь, какой шустрый, – ухмыльнулся Пружина. – Макота, это кто там у тебя?
– Помощник мой, – буркнул атаман.
– И сколько у вас людей в – ха! – клане? – Интонацией Пружина постарался выразить свое отношение к «клану», владеющему всего четырьмя машинами, и это ему вполне удалось.
– Двенадцать человек! – крикнул Дерюжка. – Три машины, одна мотоциклетка, одна цистерна… пустая уже вообще.
– То бишь, бензинчик у нас покупать будете? – кивнул таможенник.
Макота нетерпеливо постукивал каблуком по подножке.
– У вас, у вас. Ты, слышь, намеренно злишь меня, железяка? Открывай уже, мы цельные сутки без остановки ехали!
– Три машины, мотоциклетка, двенадцать персон… – стал неторопливо считать киборг. – Богатый клан, однако, большой. Десять монет с тебя.
– Ладно, заплачу.
Пружина немного удивился – он помнил, как атаман торговался за каждый медяк, когда его караван въезжал на Мост. Что‑то очень уж поспешно он сейчас принял назначенную цену… Но таможенник хотел спать и потому не придал этому особое значение. Повернулся и кивнул маявшемуся у лебедки Гангрене, который искоса, с большим интересом заглядывал сквозь окошко в кабину крана.
– Верти! – крикнул киборг.
Гангрена положил у ног дубинку устрашающих размеров, головка которой, покрытая затвердевшей смолой, была утыкана осколками стекла, гвоздями и острыми железяками, поплевал на ладони и взялся за рукоять, торчащую из лебедки.
Заскрипело, натянулся трос на стреле, часто защелкало колесо, через которое он уходил вниз, к воротам – и решетчатая створка медленно поползла между высокими штангами, приваренными к столбам по бокам от нее.
Макота спрыгнул с подножки и пошел впереди «Панча», который медленно покатил следом. За ним поехали мотофургоны с мотоциклеткой, но люди из каравана обратно в них не полезли, а направились в ворота на своих двоих и быстро разошлись по двору.
Решетка поднялась до предела, и Гангрена перестал крутить. Воровато покосившись на отвлекшегося киборга, он нырнул в будку, схватил с пола бутылку и жадно припал к ней. Не часто простому охраннику доводилось пить такой чистейший самогон, настоянный на травах, растущих в радиоактивном иле под Мостом!
Гангрена, большой любитель выпивки, жадно урча, присел на корточки, чтобы не маячить в окне, потом вообще плюхнулся задом на пол, упершись в него отведенной за спину рукой, отклонился назад и задрал голову, вливая в себя пойло. Кадык на волосатой жилистой шее ходил вверх‑вниз, он громко сглатывал, тонкая струйка самогона текла по подбородку и дальше, за шиворот. В голове зашумело, загудело. Он пил, не отрываясь. Гул стал сильнее, и когда охранник оторвался от горлышка, все вокруг поплыло. Страшно довольный собой, Гангрена бросил пустую бутылку под кровать и снова сел на корточки. Ухмыляясь, на четвереньках подобрался к двери и выставил в нее голову, вспомнив о том, что надо бы выскользнуть из будки незаметно для Пружины, а то гадский киборг сильно осерчает. Гангрене казалось, что сквозь шум в голове доносятся какие‑то приглушенные звуки, но слишком невнятные, чтобы понять, что они значат.
Ухватившись за лебедку, охранник выбрался из будки.
На худом, с выступающими скулами и острым подбородком лице его возникло недоумение.
Пружина лежал неподалеку, скребя по земле железной ногой, а над ним, поставив ступню на выпуклый живот киборга, торчал какой‑то мужик с автоматом в руках. Гангрене на мгновение показалось, что под курткой его прошла волна блеклого зеленоватого света.
Рядом лицом вниз валялся Пешка, дружок Гангрены, между лопаток его торчал кусок арматуры. Из гнезда слева от ворот свешивался охранник, и в ярком свете фар здоровяку показалось, что голова того утыкана иглами. Ну, будто ядовитый еж‑мутафаг, водятся такие возле глиняного карьера на берегу.
Сквозь ворота во двор тихо вбегали полуголые люди с перьями в волосах.
Гангрена вообще был парнем величины и силы необычайной – самым здоровенным на Мосту, это все признавали, великан всегда побеждал в местных кулачных боях со ставками, его некоторые даже мутантом из‑за этого обзывали. Хотя мозги у Гангрены были не такие большие, как мышцы, и мыслей в этих мозгах гуляло немного. Но тут он как‑то сразу все понял: людоеды напали на Мост! Да не одни – сговорились с караванщиками!
– А‑а‑а… – замычал Гангрена, мучительно трезвея, и, все еще стоя на четвереньках, потянулся за своей дубинкой. Если бы он смог ее схватить, если бы просунул руку в кожаный темляк на узком конце да покрепче уперся бы ногами в землю, да пошире замахнулся бы… вот тут бы нападающим и пришел конец, даже пули Гангрену не остановят – его как‑то в драке четырежды ранили, но он все равно отметелил врагов так, что они уже не встали, а сейчас, тем паче, на нем была жилетка с пластинами из костей панцирных волков, которую он позавчера выиграл на спор у ныне мертвого дружка Пешки, выпив залпом две бутылки…
Но в этот раз Гангрене не суждено было показать силушку.
Пальцы его только‑только коснулись дубинки, когда прямо перед ним возникла страшная рожа – губы что кабанье рыло, нос вывернут, один глаз выше другого – и между бровей Гангрены уперся широкий ствол порохового самострела.
– Не феффайфя, фафень, феф фафкй офанефя.
И тут же сбоку в поле зрения возникло другое лицо, нормальное, и перевело:
– Ты, слышишь, парень, не дергался бы, а то без башки тебя оставят.
И Гангрена, пораскинув мозгами, решил не дергаться. Ну, его. Оно того не стоит. Да и не все ли равно, на кого работать? Можно и новому хозяину послужить. Всяко лучше, чем головы лишиться, даже если мыслей в этой голове негусто.

* * *

Решетку опустили, в гнездах на столбах засели кочевники, бандиты поставили машины за будкой подъемного крана, чтобы они прикрывали двор перед воротами от случайного взгляда. Хотя в этой части сооружения жилых построек почти не было, а они проделали все быстро и тихо, и там вряд ли что‑то услышали.
– Скока живых, скока мертвых? – спросил Макота, прохаживаясь перед лежащими и сидящими охранниками. Лежали раненые и мертвецы, сидели те, кого только оглушили и припугнули. Всем, кто остался жив, стянули проволокой руки за спиной.
Позади пленных стояли, подняв стволы и копья, несколькобандитов и дикарей. Остальные нападающие прятались за машинами, нацелив оружие в сторону озаренной редкими огнями бетонной полосы, уходящей к далекому берегу.
– Шестерых завалили, – доложил семенящий за хозяином Дерюга. – Тех, что в гнездах сидели, ну и еще пару. А смугложопые быстро сработали, тихо.
– Ага.
Заложив большие пальцы за ремень на поясе, атаман остановился в конце ряда охранников. Там сидели двое: раненный в плечо Пружина и никуда не раненный, быстро протрезвевший Гангрена.
– Ну что, железка? – осклабился атаман, наклоняясь к киборгу, который держался за плечо, пытаясь унять кровь, вовсю бегущую между пальцами и уже пропитавшую всю левую сторону рубашки. – Помнишь, как ты с меня деньгу качал, когда мы с той стороны въезжали?
Пружина молчал – его мутило от боли, он сцепил зубы и часто вытирал испарину со лба.
– У‑у, морда! – атаман ногой пихнул его в грудь, и киборг упал на спину. Что‑то пшикнуло в механической ноге, и на землю брызнула струйка машинного масла. Стоящий за его спиной Кабан шагнул назад, чтобы голова Пружины не ударилась о его ноги, потом обошел киборга и прошамкал:
– Фыфрее нафо, нефя фуф форфять.
– А ты не командуй! – прикрикнул Макота. – Сам знаю, что нельзя тут долго торчать. Так… людей на пятерки разделили?
– Разделили, – доложил Дерюга.
– Значит, Лопасть, Кабан и Бирюза идут со мной. Мы для начала к Пузырю наведаемся. Остальные все – за нами, но возле каждой лавки остается по бригаде. Охранников всех не мочить, по возможности – оглушать и вязать. Наутро с ними разбираться буду, может, кто потом на меня работать станет.
– Макота, но это опасно для тебя! – озаботился Дерюга. – Ты вперед всего с тремя пойдешь, да к тому же Бирюза – он же и не боец совсем! Позволь, я с тобой тоже…
– Ты, что ли, боец у нас сильный? – перебил атаман. – И потом, вы с Вышибой сзади людями командовать будете. Слыхал, Вышиба?
Вождь, как раз подошедший к ним со стороны ворот, где он раздавал последние указание дикарям, кровожадно ухмыльнулся в ответ.
– Так что мы вчетвером первые пойдем, – заключил Макота.
– У Рюрика все щас, хозяин, – раздалось вдруг с земли, и все посмотрели вниз.
Пружина, с трудом сев, повернулся к Гангрене.
– Вот ты предатель, сука! – прохрипел он.
– Это ты о чем, малый? – обратился Макота к великану – Почему у Рюрика?
– Да у него праздник сегодня, – пояснил тот, почесываягрязными ногтями небритую щеку. – Его клан и Пузыря мир заключили. Воевали они, а тут решили Рюрик с Пузырем помириться, чтоб, значит, сообща на Мосту верховодить. Ну, вот и празднует, все там. Пьянючие‑е… – Гангрена покачал головой и завистливо вздохнул. – Я тоже туда хотел, так этот гад не пустил!
Он вроде не очень размашисто повел в сторону локтем, но тот с такой силой врезался в раненое плечо Пружины, что киборг с протяжным всхлипом вновь повалился на спину.
Подняв автомат, Макота наклонился к великану.
– А чего ты мне решил об этом доложить? – спросил он с подозрением.
Гангрена пожал плечами.
– Ты – новый хозяин?
Атаман кивнул:
– Я.
– Ну, вот я и докладываю, – заключил Гангрена и поднялся на ноги.
Был он, и, правда, очень уж здоров – на три, если не на все четыре головы выше Макоты, – и при взгляде на него возникало ощущение такой животной, бездумной агрессивности, что атаман даже отступил слегка, а Кабан с Дерюгой вскинули оружие, и молодой, сильно побледнев, прокричал срывающимся голосом:
― Ну, ты, дылда… слышь, а ну сядь!
Но Гангрена бандита словно и не заметил, как и направленные на него стволы – прошел вдоль ряда бывших соратников, мертвых и еще живых, нагнулся и легко вскинул на плечо громадную дубинку, от одного вида которой хотелось побыстрее убежать к горизонту.
– Так идем, хозяин? – спросил здоровяк, возвращаясь к Макоте. Он по‑дружески осклабился и вдруг пихнул атамана кулаком в грудь – казалось бы, несильно, но тот подался назад, едва не упав. – Ты, главное, командуй, а я делать буду. Со мной не пропадешь, тока командуй вовремя, сговорились, э?
Он повел широченными плечами, сверху вниз глядя на атамана. Все бандиты замерли, и даже Вышиба, прочувствовавший ситуацию, примолк и перестал бессмысленно скалиться. Макота мог сейчас запросто врубить светопилу и раскроить огромное тело напополам, от наглой тупой рожи и до паха…
Мог – но не стал.
Вместо этого он откинул голову назад и расхохотался, а после бросил Дерюге:
– От, учись, молодой, как с людями надо! Ты глянь – оно с виду ну совсем же тупое, а сразу поняло, что к чему и почем, и кто тут старшой. Эй, малыш, тебя как звать?
– Гангреной кличут, – ответил Гангрена. – Так пойдем, что ли, Рюрика громить?
– Гангрена, значит… Ну что же, если говоришь, что и Пузырь там со своими, и объединились они как раз. Тогда миром у нас не выйдет, не пойдут эти двое со мной на мировую. Тогда, стало быть, и вправду громить их придется. Остальных токмо поприжать для острастки, а с этими разобраться раз и навсегда. Ну, лады! Кабан, Лопасть, Бирюза и ты, Гангрена – за мной. Вышиба, Дерюга – что делать, вы знаете. Возле логова Рюрика встретимся. Приступаем, хлопцы!

Глава 11

В путь вышли впятером – Назарий, Белорус с Тураном и меха‑корповские агенты. Крючок сделал вялую попытку присоединиться к ним, хотя и не знал, куда они идут. Ему в несколько голосов велели лечить ребра и помочь Ставридесу с новой оболочкой для «Крафта», и он легко согласился.
Ковшня повел их прочь от центра города. Идти пришлось по старым улицам, где многие здания, как и дом Риты, были выстроены на древних фундаментах. На маленькийотряд, возглавляемый Назарием, никто не глядел – у жителей умирающего города хватало проблем. Где‑то в отдалении раздавался рев и визг снарядов, обстрелпродолжался, и небо над Херсон‑Градом было затянуто дымом.
Вскоре провожатый свернул в кривой проулок и остановился у небольшого здания‑развалюхи. Огляделся и постучал: три быстрых удара, пауза, еще три. Из‑за двери донеслись шаги, в щелях мелькнул свет, дребезжащий старческий голос спросил:
– Кого ночь принесла?
– Кого ждали, того и принесла, – проворчал Назарий. – Открывай, Кирюта!
Кирюта оказался дряхлым старикашкой – должно быть, из прежних сподвижников Назария и Августа – и кутался в просторный балахон с накинутым капюшоном. Когда он посторонился, впуская пришельцев, и поднял лампу повыше, Туран увидел под седыми патлами на лбу татуировку, но что там было изображено, не разобрал.
Они прошли через узкий коридорчик, заваленный всяким вонючим хламом; дальше была комната, где Кирюта ухватился за лежащий в углу фанерный лист, поверх которого валялось всякое тряпье. Потянул. Ничего у него не вышло – тогда старик отставил лампу и взялся за лист обеими руками. Север кивнулнапарнику, тот помог, и вдвоем они оттянули фанеру в сторону. Под ней скрывалась широкая дыра.
– Нам туда, – пояснил Назарий.
Ковшня взял лампу Кирюты, у Севера нашелся фонарик. Туран заглянул в дыру – вниз уводили грубо вырезанные земляные ступени.
– Обо мне в старые времена говорили, что язнаювесь Херсон‑Град сверху донизу, – пробормотал Назарий, спускаясь в подземелье. – Донизу!
Узкий лаз вел на глубину примерно в два человеческих роста, дальше шла тесная галерея. Стены казались гладкими, зализанными и отсвечивали красным – Туран быстро понял, что это глина. Проход был низковат, и рослому Назарию приходилось горбиться. Конца галереи видно не было, свет лампы и фонарика терялся в темноте. Иногда лаз проходил через стены, в древней кирпичной кладке были прорублены дыры. Попадались сырые подвалы с плесенью на стенах. Все было давным‑давно брошено, подземельями никто не пользовался. А плесени было много – и, в конце концов, Белорус сказал, что слишком уж это похоже на некроз.
– Под землю некроз не проникает, – возразил Назарий, – тихо здесь, спокойно. А плесень эта – самая обычная.
Галерея опускалась все ниже. Стали попадаться ответвления, перекрестки, кое‑где потолок был укреплен стояками и перекладинами. Чувствовалось, что эта часть обитаема. Свод был закопчен – здесь частенько ходили с факелами.
Ковшня уверенно выбирал направление, сворачивал, и вскоре стало понятно, что без проводника отсюда не выбраться. Назарий приободрился, плечи распрямились, говорил он теперь громче, увереннее. Несколько раз пояснял, что они уже достигли такого‑то и такого‑то места в Херсон‑Граде, прошли центр, и башня управителя осталась позади. Старик напоминал фермера, который с удовольствием показывает гостям, как все устроено в его хозяйстве.
Шагали они вроде и недолго, но Турану уже начало казаться, что он под землей целую вечность, а Белорус стал жаловаться, что ему душно.
– Думал, хуже, чем в небе летать, не бывает. Не‑е‑ет, поднимите Тима Белоруса к облакам, и ему легче станет, чем в этом подземелье затхлом. Воздуха здесь мало, что ли?
– Шагай, человече, не робей, – бросил через плечо Назарий. – Это с непривычки так, кажется, на самом деле воздух здесь имеется в избытке, всем дышать хватает… всем, кто живым сюда попал.
– Живым? Это ты о чем, дед?
– А мертвяков под землей всегда больше, нежели живых. Только им воздух не требуется. Ну вот, пришли.
Галерея сделалась шире и выше, стены были выложены обожженными кирпичами, и впереди Туран увидел арку. Высокую, из тесаного камня. Из нее лился яркий свет. Назарий шагнул в арку, и его силуэт будто растворился в ясном желтом сиянии. Остальные прошли за стариком и оказались в зале с высоким сводом. Несколько больших ламп освещали подземелье.
Стены были аккуратно выбелены и покрыты фресками – распятый мутант наподобие тех, что любят изображать монахи Ордена Чистоты, только здесь он не выглядел отталкивающим злобным чудищем, взгляд его, устремленный ввысь, был наполнен печалью. В центре зала стояли трое в просторных балахонах. С украшенным фресками залом гармонировали бы чистые белые одежды, но у них накидки были перемазаны грязью, красной глиной, запятнаны плесенью и прилипшими клоками паутины. Хотя это, наверное, неудивительно для того, кто проводит жизнь под землей.
Двое из встречающих были людьми, а третий наверняка мутант: необычно длинные руки с широкими ладонями, горб, цепочка наростов, пересекающих лоб, уходящих от переносицы через темя к позвоночнику. Шишка, расположенная между здоровенных надбровных дуг, была украшена татуировкой. Такую же – широко раскрытый глаз – имели и двое людей.
– Крабодиане, задави меня мутант! – удивился Белорус.
– Истинно так, – склонил голову один человек. – Мир вам, гости. Мир тебе, друг Назарий.
– Это чего же, крабодианское капище?
– Будь повежливей, человече, – попросил Ковшня. – Здесь храм. Волею богопротивного Ордена Чистоты загнаны ревнители истинной веры под землю, в херсонские катакомбы, здесь и ведут жизнь праведную. Меня, гонимого, приютили, и вашими проводниками станут.
– Крабодиане! Надо же! – Тим с удивлением огляделся.
Туран слыхал об этой секте, но только в общих чертах, без подробностей. Тем любопытней ему было оказаться в подземном святилище.
– Чем же ты крабодианам платишь за помощь? – спросил Север.
– Вам такую же плату внести потребно будет. – В подземном святилище речь Назария изменилась, онявноподделывался под говор хозяев, вставлял всякиеобороты, какие в ходу у людей, приверженных религии.
– Это какую же плату? Мутантов возлюбить? Или, чего доброго, мутанток? – Белорус ляпнул и тут же сам пожалел: татуированные крабодиане уставились на него с неодобрением.
– Придержи язык, человече, – укоризненно сказал Ковшня. – Я преклоняю слух к проповедям крабодиан, тем и любезен им. Вам то же сделать – невелика плата, а? В пути узнаешь о вере крабодианской, только и всего. Больше крабодианам ничего не нужно – слушали бы их, да хотя бы пытались понять. Верить и соглашаться не обязательно, лишь слушать со вниманием и после вдуматься.
– Истинно так, – подтвердил татуированный.
– Тогда не будем терять время, – кивнул Север. – Ведите нас.
Крабодиане переглянулись, обменявшись кивками, жестами пригласили следовать за ними. Из зала вело несколько ходов, татуированные выбрали нужный им. Каждый взял лампу, двое возглавили шествие, третий пристроился за Тураном. Отсветы его лампы плясали по сводам галереи, отчего тени извивались, будто в танце. Туран несколько раз оглядывался, крабодианин ободряюще улыбался ему.
Подземный лабиринт сделался более сложным, галерея то и дело пересекалась с другими, и тишина ушла – то тут, то там раздавались шорохи, стуки, скрежет и треск. Иногда ход поднимался, иногда вел вниз, кое‑где за стенами шла работа: гудели моторы, дрожь передавалась сводам, сыпалась пыль и кусочки мха, пятнающего красноватую глинистую почву. Изредка встречались просторные пещеры с укрепленными сводами. В таких местах и шуму побольше было – похоже, работают подземные мастерские. Любопытно была устроена жизнь сектантов, но сейчас Туран думал о другом – представлял себе, как пройдет вылазка в лагере гетманов. Пытался припомнить, что было видно с «Крафта», прикидывал, с чем придется столкнуться на поверхности.
Показался дрожащий огонек, движущийся навстречу. Проводник крабодианин, шагавший первым, не выказал беспокойства, значит, все было в порядке и тот, кто движется по галерее, не угрожает путникам. Вот он приблизился, прижался к стене, чтобы освободить проход, и путники один за другим протиснулись мимо. Туран разглядел крепко сбитую сутулую фигуру в балахоне. Из‑под капюшона глянули огромные круглые глаза. Такие бывают у тварей, что живут под землей. Капюшон стягивал проволочный каркас, на котором была укреплена свеча – ее огонек и заметил Туран издалека. Подземный житель прижимал к груди глиняный узкогорлый сосуд. Подождал, пока путники минуют его, и побрел дальше по каким‑то своим делам.
Вскоре им пришлось остановиться, пока по поперечному коридору катили тачки – четверо таких же коренастых, наряженных в капюшоны мутантов, у каждого свечка на голове. Грубо сработанные тачки скрипели, груз в них дребезжал – везли что‑то тяжелое и металлическое.
– Трудятся братья, трудятся неустанно, – тихо промолвил крабодианин, который шел за Тураном. – Здесь, в мире под землей, истинное пристанище доброго труда и благости.
– Угу, а ежели кто Назарию наверху мешает, так того в пристанище завсегда уволочь можно, и никто не прознает, – тихо поддакнул Белорус.
Туран не стал ничего отвечать, но мысленно согласился: верно, благодаря дружбе с подземными жителями Назарий Ковшня мог держать в страхе весь Херсон‑Град. Даже в старые дома с прочными подвалами – и туда могли проникнуть подземные жители, а иначе зачем Рита свой погреб разгородила стеной? Непрост оказался старый советник Августа Сида…
Галерея привела в другой зал, поменьше первого и хуже освещенный. Здесь провожатые остановились. Туран оглядел стены, сложенные из тесаного камня, обитые железными листами двери. На дверях были здоровенные замки, зал охраняли двое пожилых мужчин, вооруженные старыми пороховыми самострелами. Татуировок на лбах у стражников Туран не заметил – эти не принадлежали к общине.
– Одно из моих владений, – пояснил Назарий, – здесь можете выбрать, что кому по душе. Мирской, так сказать, инструмент. Здешней братии он противен, но мне разрешают хранить его в покое, не пуская в ход.
Ковшня отпер дверь, за ней оказались полки с оружием. Одних только пистолетов было с полсотни, а еще – карабины, ружья, самострелы, фитильные гранаты, взрывчатка…
Туран выбрал винчестер наподобие того, каким его вооружил на «Крафте» Ставридес, больше ничего брать не стал. Рисунок предстоящего боя уже начал складываться в голове, и основная роль в планах Турана отводилась гравипушке. Он будто видел заранее, как станет громить инкерманский лагерь, как если бы кто‑то нашептывал в ухо, описывал все в деталях да подробностях. Странное это было чувство, непривычное.
Меха‑корповцы взяли по карабину, повесили к поясам широкие тесаки в кожаных ножнах, набили карманы гранатами. Север, громыхнув металлом, вытянул из‑под груды стволов широкий пояс с ячейками, набил их патронами.
Белорус выбрал шестизарядный револьвер, очень старый на вид. Пояснил:
– Надежная система.
– Больше ничего не возьмешь? – удивился Назарий.
– Это ты, дедуля, не знаешь, какой у меня удар с правой, а то бы удивился, что я револьвер‑то беру! – Но, все же, подумав немного, Тим прихватил еще несколько гранат. – Скажи лучше, почему у тебя при таком богатом выборе охрана ерундовыми самострелами вооружена?
– Они к таким привыкли, – равнодушно ответил Назарий. – Да и к чему больше? Сюда разве кто влезет чужой? У них и самострелы‑то скорее для порядка… Здесь, под Херсон‑Градом, жизнь мирная, тихая, безопасная, это наверху войны да казни, здесь же – мир и моленье в потаенном покое!
– Однако мы болеем душой за тех, кто там, наверху, страдает, – добавил татуированный мутант. – Вот и вам помощь оказываем. Ступайте за мной, братья, коли здесь вас боле ничто не держит.
Вскоре коридоры сделались иными – ниже, грязней, часто под ногами чавкала грязь. Здесь стены укрепляли деревянными стояками с поперечинами. Дерево было черным, подгнившим – видимо, материалы брали в старых подвалах, где чего удалось отыскать.
– Почему здесь влаги больше? – спросил Туран у крабодианина, замыкающего шествие.
– Внизу воды текут, к ним приближаемся, – пояснил тот. – Ничего, скоро снова подъем начнется. Вот только в старый зал заглянем.
Эта галерея часто петляла, из боковых ответвлений изредка доносился шум, иногда Туран замечал там свет и движение. Мелькали тени, кто‑то шевелился и скреб по стенам. Быть может, в этих галереях продолжали копать? Проводники не обращали на шум внимания. Здесь, под Херсон‑Градом, шла другая жизнь, шла своим чередом, безучастная к миру под солнцем и совсем чужая.
Стало суше, коридор пошел вверх и, наконец, привел в довольно большой зал, где горели свечи. Пахло чем‑то незнакомым, запах был слегка пряный, и спутник Севера чихнул. Идущий последним Туран не сразу разглядел, что происходит в зале – заслоняли спины идущих впереди. Здесь провожатые снова остановились, и путники разошлись вдоль стен.
Зал оказался круглый, на стенах фрески. Выглядели они куда старше, чем те, в первом зале, с распятым мутантом. Не сразу удалось разобрать, что написано на стене – краска осыпалась, потускнела, понизу шли разводы плесени.
Несколько десятков свечей горели в зале, их свет колебался, тени метались по стенам, сплетались в причудливый узор, дым тонкими струйками поднимался к сводам, тонувшим в темноте. Судя по тому, что дым нашел выход, в своде имелись отверстия.
― Смотрите, – торжественно объявил старший крабодианин, – это очень старое место. Оно было старым и во время Погибели! Смотрите и слушайте. Узрите Создателя!
Туран присмотрелся внимательней и тут только понял, что имел в виду сектант. На стене было изображено распятие – совсем не такое, как у Ордена Чистоты. Здесь нарисовали человека, а не мутанта, и крест был другой, не похожий на «X», скорей уж на «Т». Но главное – человек. Худой и не страшный, как мутант на герое московских монахов. Он явно страдал, взгляд его, устремленный вверх, выражал боль и надежду – такие же глаза были у нарисованного мутанта в первом зале. Сила распятого была в этих глазах, а вовсе не в широких плечах и огромных мышцах. На символах Ордена мутант опустил голову, и глаз не было видно, а здесь – все по‑другому. Должно быть, поднятое лицо и выразительный взгляд, вот самое важное отличие от московского храмового символа. Может, потому и вытатуирован глаз на лбах крабодиан?
– Вот Господь, создатель нашего мира, – торжественно объявил сектант. – В этих древних подземельях открывается правда о нашей истории. О том, что было, и о том, что будет!
– У монахов Ордена Чистоты своя правда, а у вас, значит, своя, – заметил Север.
– Орден насаждает веру огнем и сталью, мы же просим только об одном: послушайте. Вы узнаете истину, и дальше поступайте по собственному разумению. Мы – не Орден, мы – другие, живем по уму и по совести. Сделайте благо себе, узнайте правду и живите с этим знанием, живите, как велят вам совесть и разум. Мы веруем в совесть и разум. Без истинного знания нет совести, без совести разум бесполезен.
– Это правда? – Туран обернулся в младшему из провожатых, тому, что следовал позади в переходах. – Вам нужно только, чтобы вас выслушали? И ради этого вы помогаете Назарию? Чтобы четверо людей с поверхности услышали вашу историю?
– Это главное, – кивнул татуированный. – Назарий рассказал, что вы идете на подвиг, идете на смертный бой, идете спасти Херсон‑Град. И что в спасенном городе нам будет дано право проповедовать открыто, не боясь монахов. Этот город будет светел, прекрасен и справедливо устроен. Там будет место и разуму, и совести… но важней всего…
– Понял? – буркнул Белорус. – Дедушка обещал им свободу проповеди наверху, поэтому они помогают нам. А что, дельное решение, распятьем меня по башке!
– Но важней всего, – продолжал крабодианин, – что если суждено вам нынче помереть за правое дело, перед смертью узреете Создателя, услышите правдивую историю Пустоши, и правда эта останется с вами.
Белорус снова влез:
– Ну, будем смотреть правде в глаза, а не в другое место: мне более по сердцу перед смертью бутыль хорошего вина да общество пары сговорчивых девчонок, а не проповедь… Ну да ладно, давайте, излагайте нам свою правдивую историю.
– Хватит болтать, – бросил Север и снова повернулся к татуированному: – А ты говори быстрее. Мы тебя выслушаем, но будь краток: ночь на исходе, а нам нужно успеть начать затемно.
Назарий кивнул старшему крабодианину.
– Все мы – творенья Создателя, – тут же завел сектант. – Созданы им по образу и подобию своему. Он бродил среди людей, в человеческом обличье, и как человек принял смерть и муки. Взгляните: этому изображению тысячи сезонов! Не глядите на телесный облик, глядите в глаза Ему!
Туран посмотрел в глаза нарисованному Создателю, и ему стало немного не по себе. Захотелось, как распятый, глядеть вверх с надеждой… но вверху были темные своды подземелья и клубы гари от свечей.
– Обещал Он вернуться. Тем, кто верил Его учению, веровал в совесть и разум, что не живут порознь, обещал Он вернуться. Так и было бы, но на опустевший престол Его воссел ложный Бог, демон разрушения, насилия и стяжательства. Сей демон – разум без совести, сила без сострадания. Люди забыли о единстве совести и разума, и разум без совести привел к Погибели. Разум без совести ведет к смерти. Совесть без разума – бессильна и погибельна. Смерть, смерть безысходная, страшная – вот что несут монахи Ордена Чистоты, их символ, без взгляда, без надежды… Наш иной. В храме, куда привел вас Назарий, видели вы нового Бога, живого возрожденного, смерть поправшего! Человек ли он? Мы зовем таких мутантами. Се есть Бог, переживший Погибель, возвратившийся к нам в новом обличье, мы дети Его, им по собственному подобию сотворенные. Нет ни человека, ни мутанта, есть лишь дети Его. Дети истинные, в ком разум и совесть идут рука об руку. Не мыслите без совести, не поступайте без разума, тем поможете Пустоши возродиться, чтоб и она, как Бог наш воскресший, в новом обличье возродилась, смерть и Погибель поправ. Преумножайте знания, собирайте бережно, что людьми создано. Поразите демона жадного, смертоносного и бессовестного, поразите его единством совести и разума. Ступайте да помните, что здесь узнали. Прежде чем покидать эти своды, поглядите еще раз в глаза Создателю, унесите с собой взгляд Его.
Крабодианин поклонился, давая понять, что закончил говорить.
– В самом деле, недолго, – пробормотал Белорус. – Стало быть, и нам пора.
Рыжего как будто проповедь оставила равнодушным, а Турану взгляд распятого запомнился.
Мутант – один из трех провожатых – поднял фонарь и предложил:
– Следуйте за мной. Братья останутся здесь и станут молиться за благополучный исход вашей миссии.
– А, ну если будут молиться… – протянул Белорус. – Теперь я спокоен, гетманы уже обречены.
Мутант повел их дальше. Шум подземных мастерских усилился, вскоре им пришлось пройти по освещенному участку, где через каждые полтора‑два десятка шагов горела электрическая лампочка, а под сводом шли черные кабели. Здесь коридоры были выше и шире, потолок укреплен балками.
Потом стало тише, шум и грохот остались позади. Белорус, обернувшись, бросил Турану:
– Вроде за город выходим. Небось, уже и стены миновали. Ежели бы гетманы знали о подземельях, могли бы попробовать здесь в город войти.
– Они бы не прошли, – спокойно объявил мутант‑провожатый. – Эти пещеры чужакам не взять.
Этот коридор, прорытый в красной глинистой почве, не был ни укреплен, ни освещен. Туран решил, что создан он совсем недавно. Впереди показался огонек, потом еще и еще – свечи на капюшонах подземных жителей. Вереница согбенных фигур с полными земли и глины носилками быстро прошла мимо. Туран расслышал глухой шум впереди: скрежет, негромкие удары. Он подумал, что там продолжается работа, туннель копают нарочно для них, чтобы подобраться к лагерю гетманов, а встречные выносили грунт. Ведь здесь нельзя сделать выход на поверхность, чтобы вывалить изъятую почву, как поступают ползуны в холмовейниках. Скрытно работать приходится крабодианам.
Потом их группу догнали, теперь мутанты двигались в попутном направлении – и снова с грузом, волокли на плечах деревянные брусья, при каждом шаге на поясах гремели подвешенные инструменты. По просьбе крабодианина спутники Турана прижались к стене тоннеля, мутанты протиснулись мимо и поспешили дальше. На пришельцев труженики не глядели, как будто не для них копать пришлось.
А впереди уже стучали молотки, с шорохом сыпался грунт – там кипела работа. Вскоре попалась еще одна группа, идущая навстречу – теперь с мешками.
Провожатый остановился и поднял лампу повыше.
– Мы на месте, над нами сейчас граница лагеря гетманов. Братья выведут ход, так, чтобы на поверхности никого поблизости не было. Пришел ваш час, воины Пустоши.
– Что там наверху, ночь? – спросил Север.
– До рассвета недалеко, но пока темень, – ответил мутант.
Земляные своды вздрогнули, по веренице опорных брусьев прошел легкий хруст, на голову посыпались комочки глины.
– Катапульта стрельнула, – пояснил Белорус. В его рыжей шевелюре глина была не так заметна, как у других. Всех с ног до головы покрывала красная пыль. – Теперь заряжать будут, это долго. Эй, святой человек, сколько нам еще тут торчать?
– Уже вот‑вот.
И верно – вскоре мутанты с широкими когтистыми лапами вместо рук, трудившиеся в конце тоннеля, засуетились, один подбежал к сектанту, подергал за полу плаща, стал тыкать лапой вверх и мычать. Членораздельно изъясняться у землекопа не получалось, он рычал и брызгал слюной, но сейчас‑то его поняли без слов: подкоп окончен, оставалось только прорыть немного вверх – и вот она, поверхность. Пока он толковал с провожатым, землекопы вереницей потянулись назад по тоннелю, мимо бойцов, всем пришлось снова прижаться к стене, чтобы освободить проход.
– Ступайте, воины, – торжественно сказал проводник, сопроводив призыв взмахом лампы, при этом тени побежали по красным стенам, завели причудливый хоровод. – Дальше копать опасно. Мы же Создателя за вас просить станем.
Север – он находился ближе всех к концу тоннеля – кивнул, но не двинулся с места, будто ждал продолжения. Турану тоже показалось, что сектант должен сказать что‑то еще. Тот снова махнул лампой и, глядя под ноги, добавил:
– Мы немного выждем, а после этот коридор завалим сызнова. Земля пропустила нас, возблагодарим ее и вернем твердь в первозданный вид. Ступайте, братья, мы станем молиться за ваш успех.
– И с молитвою за нашими спинами проход завалят, – шепнул Белорус, – чтобы не сбежали славные воины обратно.
– Я не собираюсь обратно.
Турану не терпелось скорей начать дело, он уже видел эту схватку – всю, целиком, от начала до конца, когда обрушатся инкерманские катапульты. Он словно пережил весь бой заранее, и страха не было.
Мутант с лампой попятился по проходу вслед за землекопами – те не убрались далеко, стояли в галерее и ждали, когда им будет позволено завалить только что вырытый ход глиной. Туран подтолкнул Белоруса вслед за меха‑корповцами, которые уже пробирались к концу тоннеля. Там ход уводил вверх очень круто и делался совсем узким. Север опустился на четвереньки и исчез в темноте, вскоре раздался шорох и тихий стук – меха‑корповец тесаком расшевелил землю над собой и сухие комья сыпались на него, его спутник отгребал их назад обломком доски, который оставили землекопы.
Туран протиснулся мимо Тима. Сквозь отверстие вверху едва виднелось затянутое дымом небо. Снизу Дым подсвечивали костры.
– Подождите здесь, – бросил Север и полез в дыру. Мелькнули грязные сапоги. Сверху несло дымом и гарью, в подземелье проникал многоголосый гомон и гулкие удары – работала осадная техника гетманов.
– Скорей бы уже, – прошептал Белорус, – очень уж на волю охота, из этой тесноты выбраться.
Ожидание продлилось недолго. Сверху позвал Север, его напарник пополз, шурша осыпающимся грунтом, скрылся из виду, потом Туран вытянул руки, меха‑корповцы подхватили его и помогли выбраться. Сзади сопел Белорус и стучали крабодиане, уже засыпавшие проход за их спиной.

Глава 12

В глазах охранника был такой страх, что Макота удовлетворенно осклабился.
– Боишься меня? – спросил он.
Юнец, еще недавно вооруженный ружьем с длинным штыком, двумя пистолетами и топориком, считавший себя очень крутым и грозным, быстро закивал. Стволы его были теперь в руках Кабана, Бирюзы и Лопасти, а сам он стоял на коленях, переплетя пальцы на затылке, возле дощатого помоста, где красовался ряд харьковских сендеров. Макота помнил это место, когда‑то именно здесь фермерский шакаленок неудачно – то есть очень удачно для Макоты! – стрелял в него из обреза и затем попытался смыться на сендере, да Крючок его остановил. Атаман тогда еще размышлял, а не угнать ли пару машин, но передумал… и, выходит, не зря, теперь все они ему достанутся!
Он показал на плетеный домик с темными окнами позади помоста.
– Хозяин там?
Охранник снова кивнул:
– Гангрена, Лопасть – разберитесь с хозяином.
Лопасть тоже был здоровяком хоть куда, но все равно поменьше не по‑человечески громадного Гангрены, к тому же бандит не излучал такую животную агрессивность, как бывший охранник. Но все‑таки они были похожи: оба долговязые, большерукие и большеногие, не толстые, но с очень широкими костями и длинными пальцами, отчего ручищи напоминали лопаты. Ну, или лопасти весел, это уж как поглядеть.
Великаны разом повернулись и широко зашагали к дому хозяина автолавки. У Лопасти был пороховой самострел в чехле на спине и тесак, который он снял с ремня, а у Гангрены длинный нож и дубинка.
– Один там хозяин? – спросил атаман. Охранник кивнул. Сглотнул, провожая взглядом бандитов, потом добавил:
– Наверно. Может, шлюху какую привел. Он… это дядя мой родной.
– А тебя как звать?
– Беня.
– Так вот, Беня, знаешь ты, кто я такой?
Охранник не ответил.
– Я – новый хозяин Моста. Всего Моста. Звать меня Макотой, но ты можешь называть меня просто: Большой Хозяин. Все ясно тебе?
Гангрена саданул ногой по двери, своротил ее с петель и нырнул внутрь. Лопасть подступил к окну, ударом кулака сломав ставню, тоже полез в дом. Донесся возглас, потом такой звук, словно бревном саданули в стену, женский визг, быстрые шлепки босых ступней по полу, хриплый окрик Лопасти, удары, снова визг… Он перешел в задушенный клекот и бульканье.
Кабан переступил с ноги на ногу, а Бирюза отвернулся от домика. Макота подбоченился и огляделся. Очень они удачное время выбрали для нападения – почти все на Мосту спали беспробудным пьяным сном, а те, кто не спал, с шумом и гамом догуливали свое по кабакам, им тоже не было никакого дела до происходящего в полутьме снаружи. Недавно прибежавший со стороны восточных ворот Дерюга доложил: посланные туда дикари с охраной разобрались, половину убили, другая валяется оглушенная и связанная. Дом Пузыря тоже захватили, хотя торговца там не оказалось, он, как и предупреждал Гангрена, веселился у Рюрика, а еще бандиты сумели без лишнего шума ворваться в самый крупный местный постоялый двор под названием Квадрат. Туда Макота приказал загнать машины, там же в одной из стоящих вертикально больших цистерн, разделенных на этажи и служащих жилищами для постояльцев Квадрата, решено было устроить командный центр. Но прежде Макота должен был разобраться с двумя главными своими противниками: Пузырем, недавно подмявшим под себя всю торговлю знаменитыми местными арбузами, и владельцем притона «Под Мостом» Рюриком. Он, кроме прочего, содержал большую, хорошо обученную бригаду наемников, которых часто посылал в Пустошь грабить караваны, и потому тоже представлял собой немалую силу.
Беня, часто моргая, наблюдал за тем, как из дома вышли Лопасть и Гангрена с забрызганной кровью рожей. В руках он держал большую тыквенную флягу. Зажав дубинку под мышкой и на ходу вытирая лицо рукавом, здоровяк хорошенько приложился к ней.
– От послала Пустошь еще одного Захара! – воскликнул Макота. – Эй, малый, мы пока дело не сделали! Погоди лакать!
Гангрена с Лопастью подошли к ним.
– Я от выпивки тока быстрее становлюсь, – пояснил бывший охранник. – Быстрее и злее.
– Пить потом будешь, дай сюда! – Макота забрал у него флягу, понюхал и вылил остатки пойла на голову Бени. Тот съежился, втянул голову в плечи.
– Ну что, хлопец, вот и нет у тебя больше дяди. Будешь новому хозяину служить?
– Буду, – прошептал Беня.
– А вот я не уверен, что мне такой служака нужен. Как‑то легко ты слишком с прежним хозяином попрощался, да к тому же с родным дядькой своим… Зачем мне такие люди в клане?
– Я буду… – зашептал Беня, едва шевеля губами, мокрыми от пролившегося из фляги пойла. – Я буду верным.
Макота в ответ без замаха ткнул его кулаком по уху, и Беня повалился на бок.
– Здесь до утра лежи, не вздумай шевелиться. Утром решу, как с тобой быть.
Он развернулся и зашагал в сторону, где находился притон «Под Мостом». Лопасть, догнав хозяина, прогудел:
– Может, связать?
– Кого, доходягу этого? Нехай лежит, никуда не денется, разве что с Моста вниз сиганет. Ну, где там этот притон?
До здания оказалось недалеко. Оно напоминало лежащую на боку очень большую бочку с окнами в выпуклых стенах и круглой дверью в торце. Над дверью горел вполнакала прожектор, а из окошек лился свет, который то и дело пересекали тени. Слышались голоса, смех и звон. Под стеной возле двери лежал мертвый охранник, рядом присели на корточки Дерюга, Вышиба с арматурным копьем в руках и еще трое дикарей. Когда Макота с остальными подошли, вождь и помощник выпрямились.
– Что тут? – спросил атаман.
– Только один охранял, – шепотом доложил бандит. – Я в окно поглядел – на первом этаже человек двадцать, не меньше, но половина с ног уже валится.
– Как они там сидят? Как обычно?
– Не, столы составили таким длинным рядом, во главе Пузырь и Рюрик. Но когда я глядел, Рюрик как раз какую‑то девку, ну, разносчицу, схватил и поволок на второй этаж.
– Девок много?
– Да почти нет. Наверное, всех наверх уже по комнатам растащили.
– А Пузырь у этих дверей сидит или на дальней стороне, где лестница?
– У дверей. Спиной к нам он щас получается.
– Так… – Макота попятился, оглядывая притон.
По бокам бочку подпирали две наклонные бетонные сваи. Атаман поглядел на своих людей и решил, что для поддержания авторитета неплохо снова показать силу. Ну, и, кроме того, ему просто нравилось орудовать светопилой, кромсать ею… да все, что угодно кромсать – от кирпичей и железа до человеческих тел.
– Вот что, хлопцы, – сказал он, – с теми, кто внутри, нежничать мы не будем. Сейчас так делаем: обходим бочку эту с двух сторон и под окошками становимся. Оружие приготовить. Я через двери внутрь заскакиваю и Пузыря режу. Как увидите, что голова его с плеч слетела – так начинаете палить внутрь. Меня не бойтесь зацепить, я теперь неуязвимый! Все понятно?
– Ты что, Макота?! Нельзя тебе внутрь одному лезть! – всполошился Дерюга, и атаман, сграбастав его за шиворот, рывком притянул к себе, а сам резко подался вперед – и врезал лбом бандиту в переносицу так, что у того искры из глаз полетели.
– Молодой! – прошипел Макота яростно. – Еще раз скажешь, че Большому Хозяину можно, а че нельзя – и я тебе руку по локоть отрублю. Понял ты?!
Дерюга засипел, откинув голову назад, обмяк в руках атамана и, когда тот разжал пальцы, свалился на бетон. Глаза его закатились, он слепо зашарил вокруг руками, кое‑как сел и взялся за лоб. Не обращая больше на него внимания, Макота оглядел остальных.
– Все всё поняли? Тогда – готовсь! – Он сунул руку под рубаху, перевел кругляш доспеха под левой мышкой в среднее положение, потом достал из рукава закрепленную на запястье кожаной петлей рукоять светопилы и врубил ее. Синий круг, тонко свистя, озарил лицо атамана мертвенным светом.
Вышиба с дикарями попятились. Бандиты, уже видевшие оружие, отреагировали спокойнее. А Гангрена его раньше не видал, но все равно не удивился – он просто поглядел на стремительно вращающийся световой диск, отвернулся и зашагал в обход притона.
– Дерюга, хватит сидеть там, работать пора, – позвал Макота.
Бандит поднялся, шатаясь, потопал вслед за Гангреной. Вокруг глаз у него быстро расплывались два синяка, отчего он стал похож на грустного филина.
Дерюжка, Гангрена, Лопасть, Кабан и Бирюза встали по одну сторону от бочки, а дикари во главе с Вышибой – по другую.
– Эй, все! – позвал Макота. – Главное разом начать, неожиданно, чтоб они опомниться не успели и за стволы похвататься. Ясно это? Палите, как только башка Пузыря с плеч слетит. Дерюга, глянь аккуратно: он на том же месте сидит?
После паузы донесся шепот помощника:
– На том же. Спиной к тебе прям перед дверями.
– Ну, с нами Пустошь! – сказал атаман Макота и, занеся светопилу, шагнул к двери, намереваясь одним ударом разнести ее в щепки, но тут выше, на втором эта же притона, распахнулись ставни окна, и в проеме возникла голая, громко визжащая девица.
Следом за ней появился Рюрик, хозяин заведения – снизу не было видно, есть ли на нем штаны, но торс был обнажен, а лицо искажено яростью. Одной рукой Рюрик схватил девицу за волосы и дернул на себя, адругой поднял большой двуствольный пистолет.
Их с Макотой взгляды встретились.
Рюрик удивленно вскрикнул, отшвырнув девицу, выставил пистолет в окно и спустил оба курка.
Атамана сильно толкнуло в грудь. Там вспыхнул бледно‑зеленый свет, пошел двумя концентрическими вокруг тех мест, куда угодили пули. Макота повалился на спину, взмахнув руками, пила врубилась в бетонное полотно, забил световой фонтан.
― Тревога! – закричал Рюрик, отпрянув от окна.
И тут же Дерюжка истошно завопил: «Хозяина ранили!» – и саданул из обреза в окошко перед собой.
Шум внутри притона на миг стих, а после там заорали в два десятка глоток.
Макота сел. В груди гудело, как в колоколе. Его люди вовсю палили, но и внутри поднялась стрельба. Несколько пуль продырявили двери, под которыми сидел атаман, и он машинально откатился вбок, позабыв про доспех. Вскочил. На его глазах опрокинулся на спину дикарь; второй завизжал, получив пулю между ребер, зацепился ногой за короткую балку, наискось подпиравшую бочку, и тоже упал.
Тут Макоту посетило воспоминание о недавних событиях. Бочка формой напоминала одно заведение на верхней палубе Корабля – то, где атаман повстречался с двумя омеговцами, после чего и началась экспедиция в глубь Донной пустыни. Тогда во время перестрелки лопнула подпирающая заведение балка, и огромная железная цистерна покатилась по палубе, сминая раскинувшиеся вокруг торговые палатки и ларьки.
Почему бы не попытаться повторить это здесь?
Он прыгнул к краю Моста, пробежал за спиной тыкающего копьем в окно Вышибы и с размаху перерубил светопилой бетонную балку. Потом кинулся обратно, на ходу вопя:
– Эй, а ну налягте! Сдвиньте ее!
Очутившись с другой стороны притона, атаман повторил: «Навались!» – и плечом налег на выпуклую плетеную стенку. Бочкообразное здание состояло не из досок или бревен, но из сухих арбузных стеблей, которые использовались для большинства построек Моста, и потому было относительно легким.
– Помогайте! – крикнул атаман. – Я балку перерубил!
Первым опомнились Кабан с Бирюзой, потом Дерюга, Лопасть, Гангрена. Когда здоровяк присоединился к остальным, бочка качнулась к краю Моста.
Помогая атаману, бандиты вынуждены были прекратить стрельбу, и в одно из окон тут же высунулся человек. Он выстрелил. Вскрикнувший Бирюза метнулся в сторону, прикрывая Кабана, и пуля сбила его с ног. Макота полоснул светопилой, стрелок отшатнулся, а потом бочка покатилась сама собой – после первого толчка люди внутри попадали, сгрудившись с другой стороны, мебель тоже поехала туда, и это ускорило движение.
Из‑за притона донесся хрип не успевшего отскочить Дикаря. Здание стояло на самом краю, катиться ему предстояло немного. В две стороны сыпанули людоеды во главе с Вышибой, затрещало ограждение, бочка на миг застыла – и с тяжелым треском рухнула вниз, как раз когда из распахнувшейся двери в ее торце попытался выбраться пыхтящий Пузырь.
Все, кто упирался в бочку, попадали, Макота при этом чуть не раскроил себе череп светопилой, едва успел ее отключить. Он поднялся, тяжело дыша, потрогал поясницу, потом вдруг захохотал совершенно по‑демонически, так что дикари благоговейно притихли, а бандиты с удивлением поглядели на атамана.
Он шагнул к краю. Снизу раздался хоровой вопль, грохот удара, потом все стихло, лишь тихие стоны доносились из царящей под Мостом темноты.
Атаман Макота повернулся, широко улыбаясь. Все смотрели на него, кроме Кабана, который опустился на колени над лежащим навзничь Бирюзой.
Послышался крик, рядом запрыгали огни двух факелов, и на край Моста вылетели Бритва со Стопором, оставленные на Квадрате вместе с несколькими бандитами и дикарями охранять машины.
– Хозяин! – крикнул бывший заика. – Они «Панч» захватили!
– Что?! – взревел атаман.
– На Квадрат ворвались, много бойцов, мы половину положили, но они неожиданно, с двух сторон…
– Как это – на Квадрат с двух сторон?! – Макота шагнул вперед, врубив светопилу, и Стопор отпрянул. – Это же Квадрат!
– Они по краю перелезли, – прошипел Бритва, лицо которого дергалось и кривилось. – По бревнам вдоль ограды, потом выскочили и…
Знакомый звук достиг ушей: оглушительное глухое шипение. И тут же воздух над Мостом пробила одна, а за ней другая дымная струя. Они круто изогнулись, и две вспышки накрыли помост, где стояли харьковские сендеры. Пара машин взорвалась, помост зашатался. Стойки с одной стороны проломились, и он круто накренился. Сендеры боком поползли в ту сторону, гремя и сталкиваясь бортами.
– С «Панча» стреляют, суки! – Макота бросился вперед. – За мной!!!
Он выскочил на широкую бетонную полосу, идущую между двумя рядами построек по краям Моста. Навстречу катил самоход, обе дверцы были распахнуты, оттуда кто‑то высовывался. Макота снова врубил светопилу, слыша топот ног за спиной – его люди бежали следом. Люк над кабиной раскрылся, наружу выбрался человек с ружьем в руках, ловко забрался на ракетомет, уселся там верхом и поднял оружие.
Сунув руку под куртку, атаман перевел кругляш в крайнее положение. Фигура его окуталась призрачным зеленоватым сиянием.
Сзади охнул Вышиба, что‑то испуганно выкрикнул другой дикарь, его примеру последовали остальные.
– Хозяин! – прохрипел Дерюга. – Макота, ты… да что же это?! Ты светишься, хозяин!
«Панч» был уже совсем близко. Человек на ракетомете выстрелил, пуля пронеслась над плечом атамана, и помощник за спиной вскрикнул.
Двигатель взвыл, самоход резко увеличил скорость.
И тут на подножку со стороны водителя вспрыгнул, оттолкнувшись от поломанного настила с сендерами, Бритва. Мелькнул кривой нож. Стоящий на подножке человек, завизжав, будто свинья, в которую воткнулся тесак мясника, полетел вниз с раскроенным от подмышки до бедра боком.
Кто бы ни сидел за рулем машины, он умел думать быстро – повернув ручку, саданул со всей силы ногой по дверце. Она распахнулась, сбросив Бритву с подножки, и сразу опять захлопнулась.
Человек на ракетомете спешно перезаряжал ружье. Макота на бегу оглянулся – дикари и бандиты разбегались, чтоб не оказаться под колесами, Дерюга лежал на спине, упираясь в бетон локтями, пытался отползти. Рот его стал большой буквой «О», глаза были выпучены от ужаса.
На другой подножке стояли двое – и оба выстрелили по светящейся фигуре, бегущей навстречу. Макоту ударило в плечо, в грудь, он сбился с шага, но сумел устоять и прыгнул вбок, занося светопилу. «Панч» надвинулся, атаман присел, разворачиваясь, – звенящий световой круг врубился в левое переднее колесо.
Он пробил шину, диск. Руку рвануло кверху и крутануло, Макота упал, заорав от боли в вывихнутом плече, покатился прочь от самохода. Рядом заскрежетало, ударил фонтан искр, машина накренилась, поворачивая, стуча по бетону остатками шины, врезалась в накренившийся настил. Сминая его вместе с харьковскими машинами, «Панч» проехал еще немного и встал.
Макота поднялся. По сторонам от кабины самохода громоздились доски и сендеры, некоторые перевернуло набок, других опрокинуло вверх тормашками. Человек, восседавший на ракетомете, слетел оттуда и теперь корчился на бетоне, прижав ладони к ребрам, наверняка треснувшим от такого удара. Двоих стрелков снесло с подножки, их Макота вообще не видел. К нему бежали дикари во главе с Вышибой, с другой стороны вихляющей походкой спешил Бритва, с кривого узкого ножа в его руке капала кровь. «Панч» лишился колеса – из‑под кабины торчала ось с рваными остатками диска.
Макота поднялся, не обращая внимания на боль в вывихнутом плече, залез на подножку и рванул дверцу. Водитель сидел внутри, впечатавшись лбом в рулевую колонку, по голове текла кровь, он стонал и часто вздрагивал. Вторая дверца была раскрыта, больше в кабине никого. Макота вытащил из кобуры на ремне водителя пистолет, приставил ему к виску и выстрелил.
Потом, сцепив зубы, чтоб не стонать от боли в плече, он перебрался на капот, а оттуда на крышу кабины. Подбежав к самоходу, дикари и бандиты остановились, подняли лица к светящемуся силуэту вверху. Макота присел, схватил себя за правую кисть и дернул, что было сил.
Обычный человек не способен на такое – вправить самому себе вывихнутый сустав. Но атаман Макота не был обычным человеком.
Перед глазами его вспыхнул яркий свет, адский гул плеснулся в ушах, он яростно, по‑звериному оскалился, уставившись в звездное небо.
― Я! – прокричал атаман Макота, врубил светопилу и описал ею сияющий синий круг над своей головой. – Мост мой теперь! Я – Большой Хозяин! Скоро над всей Пустошью хозяином буду! Над всеми землями, до горизонта!

Глава 13

Туран привстал и огляделся. Отовсюду доносился шум, крики, грохот, выстрелы, а еще – переливы губной гармошки. После тишины подземелий всякий звук казался оглушительным. Крабодиане не обманули – подкоп привел едва ли не в центр лагеря, но рядом никого из инкерманцев не оказалось. Можно только гадать, как подземники вывели ход с такой точностью. Над лагерем клубился дым, и невозможно было определить, скоро ли рассвет. Ночь наполняли отблески пламени: ни темноты, ни настоящего света, повсюду мешанина красно‑рыжих бликов и густых теней.
Четверо диверсантов сидели под стеной разрушенного домика. Прежде здесь было предместье, домишки из красной глины, и гетманы развалили их, чтобы обеспечить своим машинам свободу маневра.
– В лагере три больших паровых катапульты, – заговорил Север. Выбравшись на поверхность первым, он успел немного оглядеться. – Они – самая большая опасность для Херсон‑Града. Если выведем из строя катапульты, город получит передышку.
– Мы сделаем больше, – сказал Туран. – Я предлагаю разделиться и начать сразу в двух местах.
Север кивнул.
– Тогда вот что: здесь, за стеной, катапульта, средняя из трех. Вы постарайтесь разобраться с ней, а мы пойдем к той, дальней. Потом будем пробиваться к последней, там уж кто как сумеет, заранее планов строить не станем, нет смысла.
Север махнул рукой – и тут же катапульта, о которой он говорил, выстрелила. Прокатился звонкий гул, в небо взмыл лохматый ком пламени, с воем понесся в сторону города.
К гулу металла присоединился пронзительный визг, в рыжие клубы дыма ударила высокая струя пара, машинист паровой тележки дал гудок. Гетманы заорали, десятка два голосов, не меньше.
Херсон‑Град горел в нескольких местах, город скрывали клубы дыма, и невозможно было разобрать, куда угодил заряд. Клепанная металлическая рама катапульты еще долго после выстрела гудела, как чудовищная струна. Под этот мрачный напев инструмента войны они разошлись.
Меха‑корповцы растворились в багровом сумраке, и Туран привстал, чтобы направиться к ближайшей катапульте, но Белорус придержал его за руку:
– Погоди, пусть подальше отойдут. Им отмахать больше придется, дай им время подобраться ко второй катапульте, чтоб мы вместе начали.
В этом имелся определенный резон. Возможно, Север сомневался в способностях партнеров, потому и назначил им цель поближе. Агенты Меха‑Корпа были опытными диверсантами. Туран согласился с Белорусом и присел под стеной, разглядывая катапульту. Здоровенная вертикальная рама из стальных балок, укрепленная откосами и растяжками, под ней – направляющие, по которым скользит тележка на паровом ходу… Тележка была размером с приличный самоход, в движение ее приводил двигатель с котлом, возле которого голые по пояс кочегары, сменяя друг друга, швыряли уголь в топку. На мокрых мускулистых торсах играли отсветы пламени. Вокруг толпились инкерманцы, для которых выстрелы катапульты служили развлечением. Они кричали, бряцали оружием.
Дальше, за катапультой, в ряд выстроились большие мощные самоходы, на которых доставили самые крупные части механизма.
Толпа разразилась одобрительными воплями – тележка сдвинулась с места и поползла по направляющим, напрягая гибкую стрелу. Та начала клониться, изгибаясь, навершие с рогаткой приближалось к земле. Но тележка была только в начале пути, ползти ей предстояло далеко.
Рядом засопел Белорус – тоже высунулся поглядеть на приготовления.
– Сразу после выстрела нападем, – шепнул Туран.
– Точно.
Затаившись в тени под стеной, наблюдали, как тележка медленно, с натугой утягивает мачту в боевое положение, как она гнется, трещат канаты, наматываясь на блоки полиспаста, брызжет из‑под канатов горячая черная смазка…
Машинист тележки дал гудок, и струя молочно‑белого пара взвилась к темным небесам.
А толпа гетманов шумела вокруг, они весело переговаривались и кричали кочегарам, чтобы швыряли уголь поживей.
Вот окутанная дымом тележка достигла контрольной отметки – мачта стала в боевое положение. По двое гетманов с каждой стороны подняли толстенные стальные штанги и вставили в запорное устройство, зафиксировав мачту. Тележка медленно, как усталое животное, покатила назад, черный дым вился за ней густым шлейфом; к вилке подтянули повозку с бочонком, наполненным горючей смесью. Теперь прислуга двигалась очень быстро – нельзя было терять ни секунды. Бочонок вогнали в вилку, повозку откатили в сторону, толпа подалась назад, притихнув в ожидании. Кочегары попрыгали с тележки и присели у основания махины – если горючая смесь плеснет во время удара мачты об упорную балку, в их сторону полетят горящие брызги.
– Ну, братья! – заорал старшина, распоряжавшийся у катапульты. – На погибель Херсон‑Граду!
– На погибель! Погибель! Бей! – нестройно зашумела толпа.
– Вот же звери кровожадные! Там мирные жители, бабы с детями, а эти радуются… Ладно, пора! – Белорус вытащил гранаты и запалил фитили.
– Ты только вперед не лезь, а прикрывай меня, – попросил Туран.
Гетманы, установившие бочонок в вилку, подожгли горючую смесь в запальной камере и бросились в стороны.
― Скорей, да скорей же вы, ну! – выдохнул Белорус, фитили его гранат шипели, плюясь искрами.
Старшина расчета нырнул в огороженный защитным кожухом закуток у основания рамы и дернул рычаг – фиксаторы выскочили, мачта, увлекаемая грузами, взлетела, ударилась о поперечный брус, и бочонок, расплескав напоследок брызги пламени, устремился в затянутые дымом небеса. Гетманы торжествующе взвыли, кто‑то от избытка чувств пальнул в воздух.
Белорус метнул гранаты в толпу зрителей, и они с Тураном присели.
При ударе стрелы о балку пошел такой звон, что крики, выстрелы и даже разрывы гранат потонули в этом пронзительном вое металла. Гранаты взорвались прямо посреди толпы, взрыв расшвырял инкерманцев, но оглушенные звоном вояки – даже те, кого не задели осколки, – не сразу сообразили, что на них напали. Белорус, стреляя в толпу, побежал к гетманам, но Туран немного задержался, пока сумел нащупать нужные точки на гравипушке и привел устройство в действие. Гул стих, стали слышны крики раненых и треск револьверных выстрелов. Посеченные осколками, обливающиеся кровью гетманы пытались встать, остальные метались, топча их, не понимая, что происходит, но кто‑то уже поворачивался в сторону Белоруса, вскидывая оружие… Туран направил конус гравипушки на ближайший грузовой самоход, и машина, дрожа и скрипя, поползла вверх. Широкие шины оторвались от земли. Белые световые кольца заскользили по конусу излучения, наливаясь светом – ночью они были видны особенно хорошо.
Револьвер смолк, зазвучали ответные выстрелы. Тим с разбегу шлепнулся на живот, выхватив второй пистолет, а грузовой самоход взлетел над толпой. Те гетманы, что еще оставались на ногах после взрывов гранат и револьверного огня, бросились врассыпную Самоход пролетел над ними, ударил в основание катапульты. Громадная конструкция содрогнулась, и Туран разжал пальцы. Самоход рухнул, запутался в канатах и потянул раму, сворачивая ее набок. Лопнувший трос хлестнул по удирающим кочегарам, за первым порвался второй, третий… Самоход обрушился на землю, а Туран уже зацепил лучом другую машину, нагруженную снарядами к катапульте. Бочки посыпались из кузова, когда самоход перевернулся набок, раскатились по лужам горящей зажигательной смеси, среди костров и тлеющих обломков. Конический луч излучения тонко загудел, от звука этого заныли зубы – второй самоход оказался тяжелей, и гравипушка взвыла под такой нагрузкой.
Когда Туран ударил грузовиком в основание катапульты, громада содрогнулась и стала заваливаться набок.
Рядом прогрохотал бочонок. Он успел прокатиться по разлившейся горючей смеси и зацепить костер – языки пламени облизывали его бока. Туран бросился в сторону, угодил в полосу густого жирного дыма, столкнулся с кем‑то. Человек охнул, Туран отпихнул гетмана, вывалился из стены гари – и наткнулся на двух инкерманцев. Эти были из обслуги катапульты, оружия у них не имелось.
– А! Это он! – басом заорал один гетман, схватив Турана. – Он взрывы устроил!
Второй вцепился в гравипушку, рванул – наверное, принял в темноте за обычное оружие. Выпустив ее, Туран схватился за пистолет. Гетман с гравипушкой исчез в дыму, а они с первым инкерманцем свалились на землю.
Гетман попался здоровенный и жирный, и упал он сверху. Туран ударил его кулаком, боднул лбом в нос, но до пистолета никак не удавалось дотянуться, мешала туша гетмана. Тот дергался и пытался нащупать горло врага. Туран снова нанес удар головой, в этот раз очень удачно – здоровяк взвыл, брызнула кровь. Выдернув пистолет, Туран вдавил ствол в мягкое брюхо и выстрелил. Гетман хрюкнул, скатился с него. Но подняться Туран не успел – на него навалились еще двое. Схватили за руки, вывернули, третий инкерманец ногой выбил пистолет. Туран отбивался, но его несколько раз ударили по голове, и перед глазами все потемнело.
Очнулся он, когда его приподняли и поволокли лицом вниз. Несколько раз моргнул. Зрение возвращалось медленно. Потом в глаза ударил свет прожектора. Рядом на земле копошилась груда тел, раздавались звуки ударов и где‑то в самом низу кучи истошно ругался Белорус.
Когда Турана развернули лицом к прожектору, он зажмурился.
– Вот этот? – удивленно спросил инкерманский старшина. – Этот малец сендер ворочал?!
– От что у него забрал! – выкрикнул другой гетман. Туран по‑прежнему ничего не видел, но догадался, что тот показывает гравипушку. – Гля, какая штука!
– Лонгину снесем, нехай разбирается. Эй, что там со вторым?
– Кусается, – откликнулся кто‑то. – Щас я ему в рыло‑то! Ых‑х… Ай!
Вдруг совсем рядом загрохотало, земля вздрогнула, и над лагерем поднялся столб пламени, увенчанный клубящимся багровым облаком. Это Север с напарником подобрались к другой катапульте и взорвали ее.

* * *

Меха‑корповцы не поскупились на взрывчатку: громыхнуло знатно. Земля дрогнула, по всему лагерю начало вспыхивать пламя – кто‑то уронил факел, в нескольких местах полетели угли из небрежно сложенных костров. Лагерь гетманов пришел в движение. Манисы, которых возницы оставили позади грузовых самоходов, и без того встревоженные огнем и грохотом, теперь и вовсе взбесились – сорвавшись с привязей, ящеры рванулись в разные стороны, сметая оказавшихся на пути гетманов. Несколько человек погнались за манисами, взревели моторы, когда водители стали заводить самоходы и мотоциклетки. Как и всегда в подобных случаях, по лагерю понеслись вопли об измене и коварном нападении врагов…
― Да что же это?! – воскликнул один из тех двоих, что держали Турана.
Он уперся ногами и качнулся назад. Каблуком врезал между ног одному конвоиру, вывернул руку из захвата и ударил кулаком в лицо другого. Рванулу него из‑за пояса саблю. Инкерманец отшатнулся, закрываясь руками, Туран взмахнул непривычным оружием – лезвие рассекло запястья, и гетман взвыл. В полосу света прожектора влетел манис. Колотя себя по бокам хвостом, он разинул пасть, будто собрался откусить Турану голову, и Джай всадил острие сабли в налитый кровью глаз. Манис, пронзительно вереща, дернул башкой, выдернул рукоять сабли из ладони и бросился прочь, топча гетманов, врезался в кучу тел за прожектором. Присев, Туран подхватил брошенный кем‑то винчестер и выстрелил в грудь старшины. Ударил прикладом в лоб гетмана с рассеченными руками. Совсем рядом громыхнул взрыв – это рванул зажигательный снаряд, которому так и не довелось свалиться на крыши осажденного города.
Туран несколькими выстрелами положил оказавшихся рядом гетманов, выхватил из окровавленных пальцев одного гравипушку и направил раструб на кучу‑мала, под которой ругань Белоруса была уже едва слышна, и что было сил сжал пальцы. Пушка тонко взвыла. Трое инкерманцев разлетелись в стороны, а тот, что оказался в центре потока энергии, захрипел. Хрустнули кости, фигура человека странно изменилась, будто сломалась сразу в нескольких местах. Хрип оборвался. За спиной пронзительно закричал гетман, Туран оглянулся – противник хотел подкрасться сзади, но попал под отдачу и с продавленным животом упал на землю.
Из ворочающейся горы тел поднялся окровавленный кулак, над которым сверкал, как факел, световой нож. Белорус, распихав навалившихся на него, вскочил. Туран схватил его за воротник, потянул прочь.
– За мной давай! Последняя катапульта осталась!
Они побежали, спотыкаясь. Стало темнее, но тут же Туран с Белорусом вылетели к новой группе костров – лагерь другого инкерманского Дома. Вокруг все гремело, носились обезумевшие манисы, гетманы бежали в разные стороны, кто‑то кричал, что нужно отступать, другому привиделся сигнал к штурму Херсон‑Града и он орал, безумно вращая глазами, что нужно идти в атаку…
Неподалеку ударил пулемет. Нестройно захлопали выстрелы берданок и пороховых самострелов‑ручниц, которыми были вооружены гетманы. Все вокруг метались, вопили, сталкивались. Белорус спешил за Тураном, на ходу заряжая револьвер.
– Стой, куда! – позвал он. – Налево давай!
Нырнув в тень, они побежали через лабиринт обвалившихся зданий предместья. Спотыкаясь, пересекли руины дома, снова выскочили на улицу. Мимо промчалась мотоциклетка, голый по пояс инкерманец с забинтованной рукой, стоя в коляске и размахивая саблей, что‑то орал водителю, а тот, пригнувшись к рулю, кричал в ответ. Несколько показавшихся впереди людей шарахнулись от мотоциклетки – один выругался, другой пальнул вслед из ружья. Туран бросился через улицу, пока инкерманцы глядели в другую сторону, Белорус догнал его, и дальше они пошли медленней.
Когда выбрались из развалин, впереди открылся лагерь какого‑то воеводы: шатры, окруженные кольцом самоходов. Здесь порядка было побольше, сутолока и паника остались позади. Дальше, за острыми верхушками шатров, высилась черным скелетом рама последней катапульты. Туран осторожно вышел из тени, сжимая гравипушку наперевес.
На крыше ближайшего самохода поднялась темная фигура.
– Эй, куда прешь? – окликнул дозорный, подняв ружье. – Из какого Дома?
Белорус вскинул револьвер. Первая пуля прошла мимо, гетман присел, но второй выстрел сбил его с самохода. Туран придавил рукоять гравипушки, и конус излучения уперся в борт машины. Она вздрогнула, заскрипели рессоры.
– Тим, гранату!
– Последняя! – прокричал Белорус, поджигая фитиль.
Позади самохода закричали, двое гетманов выскочили из‑за кабины, первый вскинул карабин, но тут машина плавно пошла вверх. Колеса медленно провернулись, с них посыпалась пыль, что‑то хрустнуло в раме. Инкерманцы отшатнулись, а Тим метнул гранату – низом, под днищем самохода. Успев заметить, что позади него бежит целая толпа, Туран разжал пальцы, и самоход упал обратно. Взметнулась пыль.
И сразу после этого рванула граната. Туран с Белорусом побежали вокруг лагеря, обходя его слева. Из‑за кольца самоходов доносились крики, выстрелы, но палили куда‑то в другую сторону. Заработал пулемет, ему ответил второй. За машинами полыхнуло пламя, когда там взорвалась граната. С той стороны лагеря что‑то происходило, но беглецы не оглядывались – пока гетманы отвлеклись, спешили к катапульте. Снова застучал пулемет, и грузовой самоход, мимо которого они бежали, задрожал под ударами пуль. Белорус с разбегу бросился на землю, перекатился и выставил перед собой револьвер. Туран, обернувшись, направил гравипушку на грузовик, приподнял, толкнул его. Самоход повалился на бок и стал виден лагерь внутри кольца машин. Один шатер упал, другой прямо на глазах вспыхнул и, словно огненная птица, взмыл к дымным небесам – полог развевался, как крылья, пылал и густо сыпал искрами. Вокруг шатров метались люди.
Вскочив, Тим бросился за Тураном, прочь от лагеря. Десятка два гетманов показались из‑за грузовиков, но на беглецов они не глядели – стреляли в противоположную сторону. Оттуда вырулила мотоциклетка, влетела в костер, расшвыряв пылающие дрова. На ней сидел Север, позади него молчаливый напарник обхватил станину установленного на багажнике пулемета – меха‑корповцы тоже рвались к последней катапульте, а гетманы пытались остановить их. Напарник Севера мотал головой, рассыпая красные брызги. Вот он с усилием приподнялся, развернул ствол, и новая очередь накрыла толпу инкерманцев. Те бросились на землю, перед ними фонтанчиками взлетела красная глина. Мотоциклетка, ревя мотором, повернула и помчалась прочь. Из разоренного лагеря одна за другой вылетели еще две и погнались за ней. Ударили два пулемета, полосуя очередями багровую ночь. Север вывернул руль, его машина вильнула, и стук пулеметов смолк, когда гетманы круто повернули следом. Громыхнула граната, потом еще одна, снова застучал пулемет. Взрывы, выстрелы и крики неслись теперь с разных сторон, всполошенный лагерь ревел и будто содрогался в агонии.
Мотоциклетки исчезли из виду. Черный силуэт последней катапульты высился впереди. Снова потянулись развалины глинобитных домишек, но здесь их разрушили едва не до основания, когда тяжелые самоходы везли части катапульты. Остались лишь груды обломков – куски стен, раскрошенный кирпич, разбитые в щепу перекрытия и дверные косяки. Тяжелая техника продавила в этом месиве глубокие колеи, по одной из которых и бежали Туран с Белорусом. До катапульты осталось совсем немного – уже отчетливо был виден огонь в топке и отблески пламени на лоснящихся телах кочегаров, которые замерли, прислушиваясь к стрельбе.
― Берегись! – крикнул Белорус.
Из‑за катапульты повалили гетманы с оружием наготове. Впереди катил, тяжко переваливаясь на обломках, бронированный самоход, в стороне тарахтели мотоциклетки, которым пришлось двигаться в объезд, чтобы не застрять в руинах. Гетманы сразу заметили чужаков. Хлопнули первые выстрелы, в люке на крыше самохода показался человек с ружьем, прицелился. Белорус упал, дернув Турана за полу плаща, но тот вывернулся и вскинул гравипушку. Расширяющаяся цепочка световых колец уперлась в радиатор самохода, передние колеса оторвались от битого кирпича. Гетманы бросились врассыпную, а человек с ружьем провалился в люк. Туран, широко расставив ноги и отклонившись назад, потянул самоход вверх. Машина была очень тяжелой, черный стержень дрожал и вибрировал в руках – нагрузка казалась предельной. Вой гравипушки перешел в тонкий визг, от которого завибрировали все кости в теле. Туранс трудом повел раструбом вправо, медленно разворачиваясь всем телом, – грузовик поволокло по обломкам, передние колеса бесполезно вращались в пустоте, а задние скребли по хрустящим кирпичам.
Гетманы бежали от ползущей на них громады, Тим стрелял по ним. Скрипнув зубами, Туран резко повернулся и отправил бронированную махину в другом направлении. Наконец‑то удалось оторвать от грунта весь самоход – тот взлетел, перевернувшись набок, и стало слышно, как в кабине орут ошалевшие инкерманцы. Туран сделал шаг, другой; позади него земля и обломки кирпичей вскипали, растираемые отдачей в пыль.
Вес машины частично передавался и ему – идти стало совсем тяжело, он едва переставлял ноги, гравипушка в руках налилась такой тяжестью, что суставы скрипели, будто несмазанные дверные петли. Туран шел к катапульте и с каждым шагом качался то влево, то вправо, бросая здоровенную махину из стороны в сторону. Гетманы разбегались – мотающийся туда‑сюда самоход привел их в ужас. Пот заливал глаза, Туран тряс головой, моргал и старался не сводить глаз с угольно‑черного контура катапульты. Его шатало от напряжения, и рама катапульты шаталась перед ним. Белорус что‑то орал сзади, но он не слышал. Полуголые кочегары посыпались с паровой тележки. Гетманы, загружающие мачту снарядами, разбежались.
Из последних сил Туран поднял раструб гравипушки еще выше. В плече хрустнуло, руки свело болью. Конус искаженного света, натянутый между раструбом и самоходом, задрожал, белые кольца стали бледнеть и терять форму, они кривились и гнулись, рассыпая призрачные искры… Туран, хрипло выдохнув, взмахнул стержнем – самоход описал дугу и огромным молотом ударил в раму катапульты, в самое основание. Стон прокатился над равниной, вздрогнула красная земля под ногами.
Как впилась в правое предплечье пуля, он не почувствовал, просто рвануло руку, ладонь разжалась, и конический поток энергии исчез. Самоход врезался в опору рамы – прогнулась клепаная балка, вывернулась из основания, лопнули канаты. Визг, тонкий звон, глухой лязг, скрежет… Машина сползла по гнущейся балке, она качнулась и упала. Катапульта стала грудой стального лома. Врезался в землю самоход, смялся, будто был сделан из мягкой глины, на него повалились куски полиспаста, поползли петли каната, накрывая разбитую машину. Завалилась с рельсов паровая тележка, врезалась в груду стальных обломков, заклепки, словно пули, вылетели из отверстий, ударили струи кипятка, и катапульту заволокло паром.
Туран опомнился, только когда Белорус схватил его за руку и потащил прочь. Ощутил боль в руке, увидел, что рукав весь пропитался кровью.
Они побежали прочь от поверженной катапульты.
― Скорей! – крикнул Белорус. – Пока гетманы ничего не поняли! Надо в дыру какую‑то залезть, переждать, потом убираться отсюда!
Рядом что‑то взорвалось, повалили густые клубы дыма. Белорус обернулся и дважды выстрелил. Из дыма вывалился полуголый гетман с совковой лопатой в руках – кочегар с разбитой катапульты. Глаза его на перемазанном угольной пылью лице горели безумием. Он заревел и взмахнул лопатой. Туран пригнулся, прыгнул навстречу, лопата просвистела над головой, и он врезал плечом в живот инкерманца, опрокинул его на землю.
Они нырнули в стену вонючего дыма. Белорус на ходу пытался зарядить револьвер, но никак не мог попасть патроном в камору. Винчестер висел у него за спиной. Туран ртом хватанул горячий смрад, в глазах запершило, легкие как кипятком обдало, но тут, отчаянно кашляя, они выскочили из облака ядовитой копоти. Тим ухватил Турана за здоровое плечо и поволок в сторону. Глаза слезились, горло жгло. Беглецы достигли руин, вбежали в разваленный домик, от которого оставался четырехугольник стен высотой по пояс. Там они упали на усыпанный обломками пол и перевели дух.
– Ты зачем через дым побежал? – прохрипел Туран, стуча себя кулаком по груди.
Откашлявшись, Белорус пояснил:
– Навстречу толпа валила, но вроде не заметили, как мы в дым свернули.
Он похлопал по карманам изодранного в драке жилета и достал свернутый бинт.
– Руку покажи.
Пока Белорус бинтовал, Туран выглянул из‑за остатков стены. За стеной дыма раздался крик:
– Эй, сюда! Ко мне, говорю!
Из дыма показались гетманы, впереди бежал кочегар.
– Туда они бегли, за мной давай! – надсаживался он, размахивая лопатой.
Закончив бинтовать, Тим поднял винчестер.
– Вон туды! – надрывался гетман и тыкал лопатой точнехонько в руины, где засели беглецы.
Белорус выстрелил, инкерманец выронил лопату, упал на колени, потом завалился лицом вниз. Остальные вскинули оружие, и Туран с Тимом вжались в обломки кирпичей. Грохнул залп ручниц, над головой зацокали пули.
― Дай револьвер, – сказал Туран.
Когда отгремела пальба, беглецы разом поднялись и выстрелили. Гетманы, осторожно приближавшиеся к руинам, попадали. Замелькали вспышки.
– Патроны пока есть, – сказал Белорус, – но долго здесь не протянем.
Затарахтел двигатель, из дыма выкатил сендер Они выстрелили одновременно, машина взвыла мотором и встала. Какой‑то гетман выкрикнул приказ, и противники снова открыли огонь. Потом застучал пулемет – крупнокалиберные пули с треском крошили остатки стены, кирпичи из обожженной глины хрустели и разваливались, на головы беглецов посыпались обломки.
Белорус приподнялся, но сразу повалился лицом в битый кирпич. Стрелок на сендере, заметив движение, снова даль длинную очередь. Туран отполз в сторону, выглянул – прячась за остатками стен и грудами битого кирпича, гетманы ползли к ним.
– Обходят, – сказал он и занялся револьвером. – Сейчас со всех сторон стрелять начнут.
Правая рука почти не слушалась, заряжать было трудновато. Зашуршала глина, совсем рядом посыпался щебень. Туран, вскочив на колени, выстрелил на шум и снова упал. Пулеметчик немного запоздал, пули раскрошили часть глиняной стены. Зато Туран попал – там, куда он стрелял, теперь раздавались стоны и ругань. Шорох щебня удалялся, раненый отползал прочь. Загудел мотор, захрустели обломки под колесами – сендер с пулеметом подбирался ближе, и с этим уже ничего нельзя было поделать.
Тим начал что‑то негромко насвистывать. Туран откинулся на спину и лег поудобней, уставившись в небо. Клубы дыма по‑прежнему закрывали небо над Херсон‑Градом, но теперь они стали жиже, прозрачней. Навостоке посветлело, розовый свет занимающегося утра растекался по Пустоши.
― Ночь закончилась, – сказал Белорус, приподнялся, дважды выстрелил и снова упал.
Туран лежал и глядел в небо. В висках стучало, немного кружилась голова, боль пульсировала в плече.
Застучал пулемет – совсем рядом. Стена трескалась, куски кладки летели от нее, сыпалась на землю труха. Белорус ругнулся, выставил винчестер и пальнул наугад. И тут все шумы перекрыл низкий грохот – в нем потонули и крики, и треск пулемета, и хруст глины под сапогами гетманов. Грохот встал волной, смолк, ударил еще раз, потом опять… Белорус торжествующе завопил, поднявшись на колени, замахал винчестером.
Но Туран не шевелился – лежал и глядел вверх. Дым таял, за темной пеленой проступало светлеющее небо, по которому медленно плыл «Крафт» – сияющий, обтянутый серебристой пленкой. В гладких боках газовых баллонов отражалась розовая полоса горизонта, клубы дыма и багровые отсветы от разрывов бомб. Крючок, свесив ноги, сидел в дверном проеме гондолы, подпаливал фитили и равнодушно швырял их вниз.
Термоплан подплыл к руинам. Ставро стравил газ, и машина медленно пошла на снижение. Крючок обернулся, вытянул из‑за спины здоровенный моток. Тот соскользнул с его коленей, покатился вниз, разворачиваясь в лестницу. Качаясь, она проплыла над разбегающимися гетманами, над сендером, перевернутым взрывом бомбы, над нелепо задранным пулеметным стволом – и скользнула к руинам, в которых укрылись Туран Джай и Тим Белорус.

Часть третья
МЕСТЬ

Глава 14

Первое, что он услышал, придя в себя, были шорох и скрип. Сквозь все это пробился знакомый голос Шаара Скитальца:
― …Привет вам, дети Пустоши! Всех приветствую на волнах нашего радио! Приветствую даже кетчеров и диких людоедов Донной пустыни, хотя и сомневаюсь, что они меня слышат! И уж тем более, я сам был бы рад не слышать их вовсе! Однако времена меняются, и, как говорят, доблестный атаман Макота, новый хозяин Моста, отучает варваров от употребления человеческого мяса. Воистину велики достоинства этого человека! Ведь теперь…
Веселый голос Скитальца снова утонул в помехах. Туран разлепил опухшие веки и стал моргать, привыкая к свету. Сперва он не различал вообще ничего, только мельтешение темных и светлых пятен, но постепенно контуры помещения обозначились ясней. Его кровать стояла в небольшой комнатке: низкий потолок, три стены ровные, четвертая слегка скругленная, с высоким узким окном. Свет, проникающий сквозь шкуру ползуна, не ровный – за окном то тень, то ослепительно яркий свет. Две стены заняты полками, на которых рядами выложены всевозможные безделушки, многие покрыты ржавчиной и патиной: какие‑то обломки, куски древних механизмов, старинная посуда…
― …Он назвал себя Большим Хозяином всей Южной пустоши, наш славный Макота, – прорезался сквозь треск голос Скитальца. – Что же, не он первый, не он последний, люди любят объявлять себя хозяевами Пустоши, а Пустошь любит хозяев. Пустошь любит хозяев и старается, чтобы их было побольше, так что их всегда оказывается несколько, да к тому же они часто сменяют друг друга. Кстати, я ее отлично понимаю, у меня с женщинами то же самое! Их должно быть побольше и самых разных, правда, они частенько выясняют отношения между со… хр‑р‑р… шр‑р‑р…
Макота! Вот, значит, где он теперь – на Мосту… И еще людоеды какие‑то с ним? Наверное, он их присоединил к своей банде во время поездки через Донную пустыню? Если атаман захватил Мост и с ним дикари, его будет трудно взять. Нужен хороший план.
Туран пошевелился. Кровать под ним была мягкая – даже на отцовской ферме ему не доводилось ночевать на такой. Он кое‑как сел и снова огляделся. За окном плыли облака, то и дело заслоняя солнце. Сильный ветер – начинался сезон бурь. В памяти всплыла ночная схватка, рушащиеся катапульты, сияющий в рассветных лучах «Крафт»… Что было потом? Комната показалась смутно знакомой. Кажется, он находится здесь уже довольно давно. Хрип радио, мягкая перина, причудливые безделушки на полках – все это он уже видел. Еще вспоминаются руки, меняющие повязку на предплечье, подносящие чашку с водой к губам… Вот и эта чашка – на столике у изголовья. И стул рядом.
Странно, что он валялся в беспамятстве после небольшой раны. Туран пошевелил рукой – боли почти нет, но во всем теле слабость.
Скрипнула дверь, вошел Крючок. Оттопыренные уши были необычного розового цвета, будто с них недавно слезла кожа. Бывший бандит шагнул к кровати, склонился над Тураном.
– Пить будешь? – Крючок потянулся к чашке.
– Я сам.
Туран напился. Вода была чистой и вкусной – должно быть, из подземных источников.
– Крючок, это ты за мной присматривал?
– Ну.
Туран помолчал. Разговорчивей лопоухий так и не стал. Турану хотелось о многом расспросить его, но не знал, как начать.
– А где гравипушка моя? Такая черная, с одной стороны под сеткой серебристое…
Крючок вытащил ее из‑за спины – носил за ремнем – и положил на кровать рядом с Тураном. Тот погладил шершавую шкуру – ощущения были знакомыми и, пожалуй, приятными.
– Рыжий хотел забрать, – пояснил Крючок. – Я не дал. Сказал, что твое.
– Белорус? Как он?
– Бегает, болтает. Скоро должен заглянуть.
– Заглянуть? А где мы?
– В башне.
– Это башня управителя?
– Ну.
– А что вообще происходит? Где гетманы? Омега?
– Гетманы ушли. Омега тоже скоро уйдет. Вот рыжий заявится, расскажет. Ему сподручней, а я не люблю.
– Ладно, – Туран смирился, поняв, что из лопоухого много не вытянуть. – Крючок, а одежда моя где?
– Принесу.
Крючок поплелся из комнаты, и когда дверь за ним захлопнулась, сквозь щелчки и помехи снова прорезался голос Шаара Скитальца:
– А теперь по заказу наших славных небоходов повторяю их объявление, которое, видит Пустошь, надоело мне до некроза в печени, но я буду твердо повторять его снова и снова, покуда не иссякнет серебро в небесных кошельках Гильдии! Они платят исправно, и я, Шаар Скиталец, готов твердить с утра до вечера: разыскивается Туран, урожденный Джай‑Кан, сын фермера с юга Пустоши. Гильдия выплатит двести монет серебром любому, кто сообщит достоверные сведения о его нахождении, и пятьсот монет тому, кто доставит его живого к Минску, либо передаст кому‑то из представителей Гильдии. С другой стороны, Гильдия убьет любого, кто покусится на жизнь Турана Джай‑Кана…
Шорох помех заглушил голос Скитальца и слился со скрипом двери – возвратился Крючок, принес ворох одежды.
– Выбирай, это для тебя все приготовили. Старую выбросили, рвань.
Туран вытянул из брошенной на кровать груды что‑то ярко‑зеленое, повертел в руках.
– Богато…
– От старых хозяев города осталось, – пояснил Крючок.
Туран выбрал брюки из плотной легкой ткани, рубаху и куртку попроще. Нашел подходящий ремень.
Прежний управитель Херсона не уступал Турану в плечах, зато в талии был заметно тоньше.
Когда он закончил одеваться, объявился Белорус – влетел в комнату и принялся болтать:
– А, ты уже на ногах! Это славно, язвить тебя в подмышку! Херсон‑Град встал на дыбы, все носятся, шумят, а ты лежишь! Непорядок!
Будто в ответ на крики Тима приемник взорвался шумом помех, сквозь которые пробивались гитарные рулады. Музыканты залихватским аккордом завершили композицию, и Шаар Скиталец прокомментировал:
– Вот под такие песенки теперь разбивают друг другу головы завсегдатаи кабака при гостинице «Злой киборг» в Рязани. Парни, найдите нормального автора текстов!
– Здесь приемники всегда берут «Радио Пустошь»? – спросил Туран.
– Почти всегда, но только в башне. Она ж высокая, и антенна на крыше хитрая, старая…
– В городе кто‑то еще может поймать сигнал?
Белорус поразмыслил и качнул головой:
– Не, вряд ли. А что?
Туран не стал отвечать, он думал о небоходах и Макоте. Эта радиопередача, летуны и атаман стали увязываться в его голове в единый узел.
– Чего головой качаешь? – хмыкнул Белорус. – Ты как, на ноги встаешь уже? А то город, будем говорить, кипит, что твой чайник, а ты тут лежишь. Самый большой герой! Нам херсонцы знаешь как благодарны? О‑о…
Рыжий закатил глаза. Подумал и добавил:
– Однако за выпивку денежки дерут. Нет бы так угостить отважного спасителя.
– А разве с тобой Назарий не расплатился?
– Пять гривен дал, сказал: аванс. Знаешь, что такое аванс? Это такая штука, которую дают, чтобы рот заткнуть, особливо, если остальное отдавать не собираются. А ты свою долю хочешь получить? Я уже Назарию сказал прямо: Турану полагается не меньше, чем старине Белорусу. Это ты зря сразу не потребовал себе награды, напрасно… Но ничего, я из этого старикана выбью все, до последнего медяка, уж точно! У него монета припрятана, верно говорю. Только тянуть нельзя, покуда мы герои и спасители Херсон‑Града. Потом ведь забудут, и тогда точно ничего не дождешься. Нужно прям сейчас на Назария насесть.
Крючок кивнул:
– Ну. Богатый дед, но прижимистый.
Туран едва слушал болтовню рыжего, он обдумывал детали своего плана.
– Значит, радио здесь никто не слушает?
– Вроде, нигде сигнал не берется, особенно теперь, когда сезон ветров начался. Сейчас помехи очень сильные. А что?
Поднявшись, Туран сделал несколько шагов. Его качало, ноги подгибались, но ясно было, что сила возвратится, нужно лишь немного времени.
– А где сейчас Макс?
– О, брат! Вот это женщина! Носится, суетится, так и мелькает по всему Херсону, везде у нее дела нашлись, везде какие‑то… Она мне предложила охранником стать, да я отказался.
– Почему?
Турану казалось, что под конец их полета на «Крафте» между Белорусом и Макс отношения наладились, они стали частенько шептаться, вместе перебирали добычу, вынесенную с энергиона, и вообще как‑то сблизились. Знаток лишилась телохранителей, и ловкий парень вроде Тима был бы ей полезен.
Белорус замялся и ответил не сразу:
– Понимаешь, Тур… я так не могу. Такая женщина, я не могу к ней в услужение наниматься, это сразу ставит определенные, как бы сказать… Границы в отношениях.
– Не понимаю.
– Ну и ладно, молодой ты еще, тебе не положено понимать. Короче, в услужение не пойду я к ней… Но вот ежели Тим Белорус заявится к Макс Знаток как богатый деловой партнер… Ежели он что‑то толковое ей предложит – вот это другое дело! Чтоб меня кабан затоптал, если я не придумаю, чем ее удивить, вот увидишь!
Крючок тихо хмыкнул.
– А ты чего там фырчишь, как ящер? – тут же набросился на него рыжий. – Не веришь, а?! Не веришь, что старина Белорус в один прекрасный день явится к Макс с великим и удивительным открытием? Которое стоит кучу серебра? Не веришь?
– Ну.
Белорус махнул рукой:
– Ну и некроз с тобой, не верь. А я верю. Так, ладно, Туран, когда мы отсюда наладимся?
– Мы?
– А почему бы и нет? Валить‑то все равно нужно, и чем скорей, тем лучше. – Белорус понизил голос: – Назарий в Херсон‑Граде новые порядки наводит. Не узнать город. Он всем здесь уже вертит, и все по его слову получается. Старичок в почете теперь, понимаешь, он Херсон‑Град отстоял, и мы, настоящие герои, ему ни к чему. Только глаза мозолим, причем сильно мозолим! Я, будем говорить, уже начал опасаться ночевать на нижних этажах.
– Почему?
– Да мне про Назария такого нарассказывали, как он тут хозяйничал при Августе Сиде…
Туран кивнул, вспомнив рассказ Знатока о пропавших людях.
– Короче говоря, – заключил Белорус, – задерживаться не нужно нам тут. Ну и чего в разные стороны уходить? С Крыма дорога одна – в южную Пустошь, вот и пойдем вместе. Ты чем собираешься заняться?
– Я хочу убить Макоту, – сказал Туран.
Крючок буркнул что‑то утвердительное.
– Макота – богатый человек, – согласился Белорус. – Когда ты его убьешь, останется много бесхозного добра. Почему бы старику Белорусу не оказаться рядом и не заделаться наследником богатого атамана Макоты? И потом, он же навернул меня прикладом по башке, душа требует мести! Только нужно все как следует продумать.
– Я уже продумал. Отведи меня к Макс.
Комната, где разместили Турана, оказалась на четвертом этаже. Когда спускались по лестнице, у него закружилась голова – пришлось держаться за перила. Заметив это, Тим сказал:
– Ничего, пройдет, через несколько дней совсем оклемаешься.
На первом этаже у лестницы стоял мужчина с самострелом и красной повязкой на рукаве. При виде героев он старательно изобразил доброжелательную улыбку и даже придержал дверь.
– Видал? – тихо спросил Белорус. – Эти, с красными повязками, называются «силы самообороны». Когда гетманы город осадили, их не видать было, а теперь, стоило Ковшне клич кинуть – так куча народу на службу сошлось и как давай самообороняться… А от кого, спрашивается?
Когда вышли за ворота, Туран спросил:
– Ты знаешь, где сейчас Макс?
– Я знаю, где она может быть. Проверим одно местечко, потом другое… У этой женщины нос по ветру, где пахнет новостями, там и она. Найдем, в общем.
Белорус уверенно шагал по пустынной улице, Туран шел следом и оглядывался. Здесь, неподалеку от башни управителя, стояли дома богатых херсонцев – хорошие, добротные постройки. Ворота почти везде заперты, хозяев нет в городе – еще не вернулись после окончания осады, а может, они были связаны с Альбом Кровавым и сбежали навсегда.
Дальше улицы сделались оживленней. Херсонцы разбирали завалы на пожарищах, возили тачки со скарбом. Мимо прогрохотала бочка водоноса, он выкрикивал:
– Вода! Вода! Свежая вода!
Белорус свернул в переулок, и сразу стало темнее – кривобокие домишки лепились друг к другу, и казалось: если завалится один, то и остальные сложатся, повалятся вслед за ним. Ветра здесь не было, со всех сторон стены. Тим направился к темному проему без вывески. Ступени вели вниз, оттуда поднимались острые запахи и доносилась музыка.
Лестница вела в полутемный зал, заставленный столами и лавками. Возле стойки на подиуме скучали двое музыкантов, один лениво пощипывал струны гитары, другой наигрывал на губной гармошке и отбивал такт ногой. В углу за столом скучали двое оборванцев, перед ними стояли глиняные кружки.
За стойкой толстый хозяин в фартуке возил пальцем по исцарапанной стойке – вытягивал из пивной лужицы вензеля. Увидев Белоруса, толстяк встрепенулся и растянул пухлые губы в улыбке.
– Это сейчас тихо, а вечером народ собирается, ох, и гуляют, – пояснил рыжий. – Здорово, Туча! Достал, о чем говорено?
– Достал, не ори.
Туран вслед за Тимом подошел к стойке.
– Вот это и есть самый главный герой! – указал Белорус. – Спаситель, будем говорить, вашего городка. Ну, давай!
Хозяин полез под стойку и вытащил коробку. Внимательно, со значением, глянул на Белоруса и медленно снял крышку – внутри коробка была разделена перегородками вдоль и поперек, в каждой ячейке среди вороха опилок и соломы тускло отсвечивала округлая головка гранаты. Заряды к «хорьку».
– Вот люди – ну, все у них есть! Я ж не зря Назарию толковал: по херсонским подвалам всего вдоволь припрятано, город‑то торговый. И оружие всегда найдется. Туча, еще имеется?
Толстяк кивнул:
– Ага, только сперва монету покажь.
Белорус огляделся – музыканты скучно играли, забулдыги в углу дремали. Вытащил кошель и кинул несколько серебряных монет в пухлую ладонь Тучи. Тот тщательно проверил гривны, попробовал одну на зуб. Не спеша, полез под прилавок и выставил вторую коробку.
– Не доверяет! – возмутился Белорус. – Денежку грызет! Как будто старина Белорус может фальшивые подсунуть! А вот ежели я, к примеру, решу, что твой товар тухлый, и тоже, как ты – одну гранатку здесь испытаю?
– Ты платить будешь за вторую коробку? – лениво осведомился Туча. – Или только языком махать, как флагом?
Белорус покачал головой и отсчитал деньги.
– Туча, ты не знаешь, где сейчас Знаток?
– Это баба такая со смешной прической? Она ко мне не ходит. Поищи в «Крылатой Могиле».
Когда вышли наружу, солнца уже не было, в узком проеме между крыш ветер гнал серые клочковатые облака.
Белорус погладил замотанные в тряпье коробки.
– Выгодное размещение капитала, так это называется. Ладно, идем в «Крылатую Могилу».
– Что за могила?
– Это, Тур, лучше самому увидеть, а объяснить сложно. А так, вообще, кабак. Скоро увидишь.
«Крылатая Могила» находилась на окраине города, где занимала большой ангар без торцевых стенок. Внутри него тускло отсвечивала боками громада, отдаленно напоминающая авиетку небоходов, только больше во много раз. Авиетка рядом с этим гигантом смотрелась бы как средних размеров сендер рядом с Кораблем. Тупой нос чудовища покатым железным утесом нависал над головами.
Нутро «Крылатой Могилы» напоминало гигантскую трубу, у входа горела лампа, вторая – у барной стойки, сложенной из старых покрышек, большая часть заведения была погружена в полумрак. За стойкой расположился крупный мужчина в грязном фартуке.
Народу здесь тоже было немного, лишь несколько столов оказались заняты. Белорус двинулся по трубе, по пути рыжего пару раз с почтением приветствовали какие‑то люди.
– Что, весь Херсон‑Град о нас болтает? – тихо спросил Туран. – И везде в лицо узнают?
– Не везде, думаю. Здесь вот меня узнают, но это потому, что я здесь уже раз десять рассказывал, как мы с тобой инкерманские катапульты крушили – еще бы им меня не узнать! О, вон и Макс.
Женщина сидела неподалеку от стойки и беседовала с плешивым человеком в широком плаще. Лысина его блестела в свете лампы.
Когда Туран с Тимом заторопились вдоль прохода, навстречу из‑за столика, соседнего с тем, который заняла Знаток, поднялся высокий худощавый парень – выступил в проход и опустил руку в карман. Белорус с ухмылкой отстранил его:
– Не суетись, Герц. Ты не должен бросаться на всякого встречного, твоя работа выглядит совсем, будем говорить, иначе. Видишь, Туран, новый охранник у Знатока. Неопытный еще, нервный.
Знаток оглянулась на них.
– Не будь слишком строг с Герцем, он только начинает карьеру. Подождите, сейчас я закончу беседу.
Пришлось присесть рядом с охранником. Тот выглядел недовольным и хмурил густые черные брови. Вскоре плешивый распрощался, накинул капюшон и ушел, после чего они пересели за стол женщины.
– Хорошо, что ты пришел в себя, Туран, – сказала она.
У Турана не было желания вести долгие беседы – он склонился к Макс и тихо сказал:
– Я хочу предложить тебе выгодное дело.
Знаток подняла бровь.
– Насколько выгодное?
– Двести монет серебром.
– Большая сумма… И за что она?
– За меня. Ты сообщишь Гильдии небоходов… у тебя есть возможность как‑то связаться с ними?
Макс кивнула.
– Значит, сообщишь им, что через определенное время они смогут встретиться со мной у Железной горы. Я опишу, что это и где оно находится. За эти сведения летуны заплатят тебе двести монет. Хорошая сделка?
– А что взамен требуешь ты?
– Мне нужен человек, согласный выполнить опасное поручение. Это рискованно, но если он будет хорошо врать, то справится. Есть у тебя такой человек?
Макс размышляла недолго.
– Всегда можно найти подходящего человека.
– Нужен такой, которому можно доверять. А еще – ловкий и хитрый. Который сделает все как надо.
– Найдется, – уверенно повторила Макс. – Но, конечно, сначала я должна знать все детали. И ему придется заплатить из тех монет, которые за сведения о тебе – по твоим словам – дадут небоходы. Только вот я не знаю, дадут ли они мне их, когда я сообщу о встрече с тобой. Нужен какой‑то… аванс, Тур.
– Хорошо. Но не деньгами – сведениями. Ты ведь собираешь их? У меня есть кое‑что, что тебя очень заинтересует. Тебя и… некоторых твоих клиентов.
– Ну, так выкладывай, – кивнула она.
– Я слышал твой разговор с меха‑корповскими в подвале Риты. Так вот: сколько Меха‑Корп даст тебе за сведения об излучателе?
Она уставилась на него, не моргая, и он кивнул.
– Много дадут. Небоход, который возвратился в Улей без излучателя… его зовут Карабан Чиора, правильно? Хочешь узнать остальное?
Макс откинулась на стуле, прикрыв глаза. Некоторое время она размышляла, потом сказала:
– Хорошо, я найму для тебя нужного человека. Когда я смогу сообщить Меха‑Корпу то, что ты расскажешь мне сейчас про излучатель? Скажем, днем позже встречи у Железной Горы?
Туран снова кивнул.
– Хорошо, завтра я приведу его сюда, и ты объяснишь, что от него требуется.
– Договорились. – Он поднялся. – И завтра же ты узнаешь про излучатель все остальное. Тим, идем, поговорим с Назарием.
Шагая в полутьме между столиками, Белорус принялся бормотать:
― Вот это женщина. Затопчи меня кабан! Необычная женщина. Дом сгорел, шмотки пропали, а она: дела, клиенты… Ей бы о новом доме подумать. В сущности, у женщины должен быть дом, это, будем говорить, первое дело для нее. Нам‑то, мужикам, не так важно, мы – другое дело. Вот я – точно другое дело…

* * *

На центральной улице, идущей от ворот к башне управителя, пришлось остановиться. К выезду из города катила колонна техники – мотоциклетки, автофургоны, грузовые самоходы. Над бронированными бортами торчали головы в черных касках – омеговский гарнизон покидал Херсон‑Град. Пыль завивалась смерчами, ветер уносил ее вдоль улицы.
Белорус, прикрывшись рукой от пыли – а может, чтобы не признали прежние сослуживцы, – провожал колонну взглядом. Последним катил неуклюжий самоход, в котором важно восседали херсонцы в красных повязках. Вид у бойцов новоявленных сил самообороны был ужасно гордый – они, как‑никак, выпроваживают наемников из собственного города! У одного из бойцов Туран заметил на лбу татуировку – глаз.
Когда грохот удалился, и пыль немного осела, Белорус объявил:
― Ну вот, выпер Ковшня из города Омегу! Радуется, теперь… Пока он в хорошем настроении, самое время с него монету слупить.
Назарий, в самом деле, был доволен. И у всех, кто сейчас нес службу в башне, настроение было приподнятое – изгнание наемников казалось им большой победой. Белорус зашептал Турану насчет того, Что херсонцы пока не поняли, что новый хозяин города может оказаться покруче прежних, и что отсюда нужно бежать скорей, пока дедушка не слишком разошелся.
Охранник у входа – тот самый Микит, с которым слишком легко справился Север, – взялся проводить к Назарию, которого назвал «председателем Совета».
– Вишь ты, и Совета пока еще не собрали, а председатель уже имеется, – заметил Белорус.
Ковшня был, конечно, занят – раздавал распоряжения, но поговорить с Тураном согласился.
– Назарий, ты хочешь, чтобы мы уехали из Херсон‑Града? – сразу перешел тот к делу.
Старик, прищурившись, осторожно ответил:
– Если у тебя дела, задерживать не стану.
– Тогда гони монеты – мне и Турану, – торопливо влез в разговор Белорус, который боялся, что его спутник, озабоченный собственными планами, так не напомнит о деньгах. – Как рассчитаемся, так мы и того… в путь!
– Я от своих обещаний не отказываюсь, – уклончиво завел Ковшня, – но сейчас город из руин поднимаем, с деньгами туговато. Может, как‑то сговоримся, чтоб не сразу вам деньги, а? Или товаром возьмете? Управительский дом богатый, берите, что приглянется.
– Нам понадобится машина, – сказал Туран. – Надежный сендер. Быстрый, маневренный, с дополнительными баками.
– Э, погоди… – попытался возразить Тим. – Деньги тоже…
Но Назарий уже решительно протянул руку.
– Договорились! Выбирайте любую в гараже. Ремонт, отладка какая или что еще нужно – все вам сделают, я распоряжусь.
Не обращая внимания на протесты Белоруса, Туран ответил на рукопожатие.
– Тогда идем в гараж, самолично Бурчуну велю заняться, – решил Ковшня. – Не будем откладывать, у меня еще дел невпроворот.
Мастерские находились в большом старом доме, вросшем в землю, с двумя ветряками на крыше. Туран выбрал небольшой сендер с открытой кабиной. Осмотрел и потребовал, чтобы его оборудовали двумя топливными баками в кормовой части, и чтобы баки были прикрыты броней. Еще нужен был пулемет. Назарий глядел на механиков свысока, покрикивал и кивал при каждом слове Турана.
Бурчун, пожилой румяный мужчина в драном комбинезоне, сперва принялся, загибая пальцы, перечислять трудности и жаловаться, как ему будет тяжело сделать работу.
– Тебе не хочется заказ выполнять? – Назарий сдвинул седые брови. – Это же герои, спасители Херсон‑Града! Для них тебе жалко поработать?!
– Да я чо… – механик быстро пошел на попятную. – Я чо говорю‑та… Работы мне бы не жалко, а запчасти, а броня, а струмент потребный…
– Город заплатит за все! – твердо сказал Назарий. – Для спасителей Херсон‑Граду нам ничего не жалко!
– Ну, вот я и говорю ж, для спасителей‑та лучшее, дорогое‑та…
– И не тяни, им в путь нужно побыстрей, – твердо заключил Ковшня.
После ухода Назария подгонять Бурчуна взялся Белорус. Повсюду совал свой нос, ощупывал, проверял каждую железку.
Когда бензобак с броневыми листами были выбраны и доставлены к машине, а Бурчун, измученный придирками и советами Тима, перестал огрызаться и только вяло поддакивал, рыжий решил, что теперь механик и сам справится, после чего они с Тураном покинули мастерские. По дороге Белорус нахваливал себя:
– Уж я‑то знаю, как этих лодырей в работу запрячь! Им, ежели поначалу хорошего пинка не дать, то всю дорогу лениться будут. А когда такого вот Бурчуна, будем говорить, направишь на верный путь, то он дальше и сам…
Между крышами мелькнул блестящий округлый бок – «Крафт», обшитый защитной пленкой, покачивался над домом Риты. Ветер разогнал тучи, и термоплан засиял на солнце, как только что отчеканенная киевская гривна.
– А, «Крафт»! – Белорус проследил взгляд спутника. – Зайдем, проведаем бородатого? Вот у него баба справная: все по хозяйству, по хозяйству… Скучная только.
На стук открыла Рита.
– Туран, Тим! – всполошилась она. – Туран, я слышала, тебя ранили в бою, ты в башне… Говорили, совсем плох! А ты хорошо выглядишь.
– Да я уже ничего. А Ставро здесь?
– На крыше, с «Крафтом» своим ненаглядным. Идите к нему, он будет рад.
Бородач переставлял ящики у лестницы – готовился грузить припасы в термоплан. Увидев гостей, он просиял.
– Тур, ты уже на своих двоих! А я начал бояться, что не успеем попрощаться… Начинается сезон ветров, мне нужно лететь. Завтра с рассветом поднимаю «Крафт».
Он оглядел Турана с ног до головы и добавил:
– А ну‑ка погоди, я сейчас.
Бородач по лестнице залез на «Крафт» и вскоре вернулся со свертком.
– Держи. Не знаю, когда и как удастся свидеться, так что вот тебе подарок.
Ставридес протянул сверток, Туран взял его – тяжелый. Развернул несколько слоев промасленной ткани и увидел незнакомое оружие. Короткая, похожая на пистолетную рукоять, толстый ствол с рубчатой накладкой снизу. Вещь выглядела злой, но красивой. К ней прилагался ремень с петлями, у которых золотисто поблескивали капсюлями пузатые патроны.
– Что это?
– Помповое ружье – помповик, то есть. В ближнем бою отличная вещь. Смотри. – Ставридес взялся за накладку и резко дернул. Лязгнул затвор. – Вот так, понял? Семь патронов…
– Спасибо, – сказал Туран, разглядывая помповик. – Только мне тебе подарить нечего…
– У меня и так все есть, – Ставро полез в карман, вытащил трубку. – А этот ствол у меня давно, и я все равно никогда уже не решусь его использовать.
– Почему?
– Долгая история… – бородач, раскурив трубку, выпустил клуб желтоватого дыма. – Когда‑то, когда я только начинал на Арене, там гремел один боец… Иорген Волк. Тебе это имя ничего не говорит, теперь его забыли, как скоро забудут и Руку‑Молот. Ну а тогда… Он считался непобедимым, и после того, как проиграл мне, будто свихнулся. Жил только местью. Это его помповик.
– Он в тебя из него стрелял?
– Дважды. Понимаешь, Тур, после поражения Иорген забыл обо всем, думал лишь о мести. Он считал, что, как бы сказать… ну, что из‑за меня его жизнь сломана… И эти мысли выели его изнутри, он опустился, стал слабым. А ведь был первым бойцом! Короче говоря: возьми этот обрез и поступи с тем, кому хочешь отомстить, так же, как он поступал с другими. А после – забудь о нем. Забудь и никогда не возвращайся к нему даже мыслями. Оставь его в прошлом, понимаешь? Как сейчас оставляешь в прошлом меня.

Глава 15

Солнце, перевалив зенит, сползало по небу, как яичный желток по голубому стеклу. Пыхая дымком, Макота в сопровождении Кабана и дикаря по имени Акча подошел к воротам, ведущим в Пустошь. Здесь стучали молотки, потренькивали пилы, ругались каменщики, и сквозь эти звуки прорывались взволнованные выкрики Дерюги.
― Работает молодой! – осклабился Макота, вставив в зубы мундштук трубки. – А, Кабан? Не то, что ты, угрюмый.
Тот молчал – после смерти Бирюзы он совсем ушел в себя и будто отгородился от всего мира, слова теперь не вытянешь. Надо себе другого охранника взять, а то Кабан до того только рожей своей распрекрасной нервировал, а теперь еще и молчанием этим раздражает. Все равно как Стопор раньше – но тот отмалчивался, потому что заикания стеснялся, а теперь наоборот болтает, как бабы у колодца. Так вместо него Кабан молчуном заделался!
Невысокий, кривоногий, очень подвижный и ловкий Акча тоже молчал – но не по той причине, что и Кабан, а потому что у него не было языка. Кто его дикарю вырезал, Макота не спрашивал, его это не интересовало. Главное, Акча понимал наречие «нормальных людей» и всерьез воспринял свои телохранительские обязанности. Макота иногда недоумевал: и как это совмещается в его смуглой, налысо бритой башке с торчащим из темени длинным пучком черных волос – то, что страшный демон Загра‑Чу‑Рук могуч и, можно сказать, всесилен… и то, что демона этого надо охранять?
Когда они подошли к месту, где бетонное полотно Моста сменялось землей, Акча без всякой команды побежал вперед и засновал из стороны в сторону, проверяя, нет ли какой опасности.
Строительство подходило к концу. Макота, захватив власть на Мосту, приказал укрепить подступы. В его распоряжении оказалось несколько десятков рабов – тех, кто сразу не подчинился новому хозяину, кто пытался протестовать против податей, которые он ввел, против строгих порядков… В общем, теперь угрюмые, заросшие бородами мужчины в ошейниках и ножных кандалах тягали из глиняного карьера, который находился неподалеку за прибрежным холмом, красно‑коричневую влажную глину. С ними трудились с десяток валящихся с ног от усталости некрасивых женщин. Красивых, ясное дело, использовали иначе.
Глину укладывали в железные формочки, потом, под присмотром раскрасневшегося от жаракирпичника, обжигали. Печь для обжига поставили на краю двора, где раньше находилась будка таможни. Готовые кирпичи складывали на носилки и по настилам поднимали наверх, где работала бригада каменщиков. По мере того как стена росла, ее укрепляли железными штангами и арматурой. Если пройти через широкий проем, в котором еще не успели поставить новые ворота, то увидишь, что снаружи стена напоминает ежа – вся ощетинилась заостренными арматурными прутьями, битым стеклом, колючей проволокой, зазубренными лезвиями от ножей, кос, обломками штыков и даже большими иглами, которые Дерюга откопал в какой‑то лавке. Хозяин лавки вместе с тощей женой и дочерью теперь вовсю пыхтел, толкая тачку с глиной.
Посреди двора стоял Лопасть, а ближе к стене Гангрена, у обоих были длинные плетки. Надсмотрщики то и дело прохаживались ими по спинам рабов, причем если бандит делал это без особого усердия, то после ударов Гангрены люди едва не валились с ног, а одна женщина, получившая между лопаток за то, что остановилась передохнуть, упала и начала дергаться в судорогах.
Атаман махнул рукой, и Дерюга, о чем‑то толковавший с кирпичником у печи, рысью устремился к хозяину. А тот ухмыльнулся, наблюдая за толстяком в грязном фартуке, туго обтягивающем толстое пузо. Ответственным за выпечку кирпича был Пружина. Атаман поначалу собрался, было распять его на балках посреди Моста, чтобы устрашить местных, но когда выяснилось, что Пружина когда‑то служил десятником на принадлежавшем киевскому Храму заводике по производству кирпичей и хорошо знает это дело, пощадил киборга. Даже ошейник не приказал на него надеть. А на быстренько сооруженных крестах распяли двух других – труп Пузыря и чудом выжившего, сильно израненного Рюрика, которых посланные вниз бандиты отыскали в обломках притона.
Подошедший Дерюга спросил:
― Да, хозяин?
Молодой… перестал быть молодым. Бандит приоделся, щеголял теперь в новеньких сапогах, кожаных штанах и куртке, носил в кобуре на ремне крутой револьвер аж на семь патронов. Дерюга больше не бежал, сломя голову, на зов хозяина, но подходил степенно, хотя и не сильно медлил, конечно, – за такое от Макоты вполне можно было получить по носу или в брюхо. Хотя теперь атаман не стал бы так уж запросто колотить Дерюгу. Появилось в том какое‑то самоуважение, что ли. Почтительно к себе относится – такого вроде как и ударить неудобно. К тому же Дерюга был первым помощником Большого Хозяина, управителя Моста, от лица Макоты он отдавал приказы множеству людей, и атаман понимал, что нельзя рушить перед ними авторитет своего главного порученца. Да и самому Макоте приходилось вести себя иначе. Большой Хозяин – это не просто какой‑то там атаман. Он не должен чуть что, тыкать кулаками направо‑налево, за него теперь другие пусть тыкают, а он обязан вести себя солидно.
Против ожидания, Дерюга не располнел, хотя имел возможность каждый день лопать от пуза, наоборот – похудел даже, стал жилистее, крепче, а еще у него заострилось лицо. Появилось в нем нечто хищное, неприятное… лисье, что ли? В рощах к востоку от Киева водились маленькие злобные бледно‑рыжие лисицы с острыми мордочками и выступающими вперед верхними зубами – вот на них и стал теперь походить Дерюга.
– Что, хозяин? – спросил он.
– Ты, слышь, скажи Гангрене, чтоб не колошматил их так, понял? – произнес Макота грубее, чем требовала ситуация. – Мне работники нужны, а не трупы ходячие. Щас прям скажи – и ко мне давай, дела порешать надо.
Дерюга молча кивнул и направился к Гангрене, который высился над рабами, как большой голенастый богомол над снующими туда‑сюда муравьями.
Макота едва сдержался, чтоб не ткнуть помощнику кулаком между лопаток, чтоб сбить с него спесь. Развернулся на каблуках и зашагал прочь, сопровождаемый Кабаном с Акчей. Ишь ты, кивает он! Раньше спасенья не было от «Слушаюсь!», «Так точно, хозяин!», «Будет сделано, хозяин!» – чуть сапоги Макоте не целовал при каждом удобном случае, а теперь кивает да молчит! Впрочем, не сказать, что Дерюга стал вести себя как‑то неуважительно по отношению к хозяину, позволял какие‑то дерзости – нет, просто исчезли его вечное подхалимство и нервическая суетливость, и Макота не знал, к добру это или к худу. Он всегда очень ревностно относился к своему главенству в клане, и если дурень Чеченя никогда не мог по‑настоящему претендовать на роль хозяина, то Дерюжка… Ведь вроде тоже глупый… а вроде теперь уже и нет! Учится быстро, что ли? Глаз да глаз за ним нужен.
С такими мыслями атаман прошел пол‑Моста. С виду мало что изменилось – все так же зеленели молодые арбузы в висячих садах над крышами домов, по‑прежнему торговали лавки, все тот же шум доносился из притонов да кнайп… Но нет, изменилось все же: многие лавки закрыты, некоторые притоны погорели, у других двери‑окна досками заколочены. Ясное дело, той ночью и на следующее утро много людей пришлось положить, которые не согласны были, что у Моста теперь один хозяин будет. Другие сбежать успели, побросав скарб, позже третьи задумали бунт и даже дважды устраивали покушения на Большого Хозяина. Бунт Макота жестоко подавил, приказал сбросить вниз не только бунтовщиков, но и всех их близких, включая детей, так что крабы еще долго пировали на телах под Мостом.
Но теперь жизнь возвращалась сюда. Уже два каравана проехали через Мост к Кораблю после того, как Макота воцарился здесь, и один обоз он отправил во Дворец к Чечене – с арбузами и поручениями.
Макота обитал в одной установленной вертикально цистерне на Квадрате – большом бревенчатом помосте с оградой, пристроенном сбоку к бетонному полотну. В цистерну стащили самую лучшую мебель со всего Моста, постелили ковры, убрали с крыши клети и сетки, в которых росли арбузы, на окна навесили решетки и даже приделали ко второму этажу решетчатый балкон. На втором этаже Макота и жил, а первый занимала охрана, на крыше же поставили пулемет, там всегда дежурили четверо: два бандита и два дикаря. Вышибу атаман сделал главным на восточных воротах, ведущих в Донную пустыню. Там ворота тоже укрепили, а когда закончится строительство на западной стороне, попасть на Мост без разрешения Большого Хозяина будет, считай, невозможно.
― Акча, здесь стой, – бросил Макота, когда дикарь‑охранник распахнул перед ним ведущую в цистерну дверь. – Дерюга придет – ко мне пропустишь. Кабан, кликни Харунжия. И скажи Матрене, чтоб вина нам подала с этими… с пирожанами ее.
Харунжием звали хозяина Квадрата. Хитрый старик первым покорился Большому Хозяину и отдал почти все, что накопил, владея гостиницей, а также согласился делиться половиной всех доходов – и потому не только сохранил Квадрат (хотя одну из шести составляющих гостиницу цистерн атаман реквизировал для себя), но и стал при Макоте счетоводом, ведающим всеми его доходами да расходами.
Когда атаман вошел в большую круглую комнату под крышей, там с веником в руке стояла худая черноволосая женщина – молодая, красивая, но с изможденным лицом и кругами под глазами. В коротком платье, порванном на груди. Это была жена одного из крупных торговцев наркотиком мамми, которого вместе с братом Матрены Макота собственноручно убил несколько дней назад за то, что попытались скрыть часть доходов, облагаемых податями, которые наложили на каждую лавку и каждый притон.
Она вздрогнула, когда Макота шагнул внутрь, и отпрянула.
– Че трясесся? – ухмыльнулся он. Ему нравилось, когда его боялись. – Сейчас Дерюга с Харунжием придут, на балкон их проведи. Помоги Матрене на стол накрыть. А вечером чтоб ни ногой наружу, ясно? Я к тебе приду в постельку.
Женщина задрожала, а Макота, тут же позабыв про нее, вышел на балкон. Его склепали из арматуры и листов жести, пол накрыли ковром, поставили стол, стулья и кресла для хозяина.
Сверху Макота увидел, как к Квадрату едет небольшой, плюющий черными клубами гари сендер. На сиденье гордо выпрямился Дерюга. Услышав шаги за спиной, атаман обернулся – это была толстая служанка по имени Матрена, прислуживающая атаману. Вместе с черноволосой женщиной они внесли большой поднос, поставили на стол стеклянный графин с красноватым арбузным вином, стаканы и большой толстостенный бокал. Посреди стола водрузили большое блюдо с пирожными, накрытыми шапками воздушного белого крема, будто маленькими облачками.
Двигатель сендера смолк под цистерной. Женщины вышли, пропустив в дверях Харунжия. Застучали подошвы сапог по лестнице, и в покоях атамана возник Дерюга; не обращая внимания на женщин, которые вынуждены были отступить в разные стороны, он прошел между ними и тоже шагнул на балкон.
– Докладывайте, – велел Макота, усаживаясь в кресло и берясь за полный до краев бокал. Именно из такой посуды атаман привык пить фермерское пиво и не видел причин отказываться от своих привычек. – Тыпервый.
Харунжий был тихим незаметным старичком, почти беззубым. Говорил всегда негромко и часто потирал сухие морщинистые ладошки. У Макоты он вызывал смесь уважения и презрения. Владелец гостиницы был докой во всяких циферках, в счетах и подсчетах, умел вычитать убыль из прибыли, умножать и делить, то есть разбирался в таких штуках, каких атаман совершенно не сек.
– Скоро урожай арбузов снимать будем, – поведал Харунжий, садясь с другой стороны стола. – Надо точно подсчитать, сколько телег выйдет.
– Ты мне точно подсчитай, сколько денег за них выручим! Лавки на западной стороне все заплатили?.. Да хватит обжираться, а ну положь!
Последние слова были обращены к Дерюге – с детства обделенный всякими сладостями, тот от пирожных Матрены шалел и набрасывался на них, как бойцовый мутафаг на свежую порцию дурманной кашицы.
Помощник, весь вымазанный в креме, поспешно запихнул в рот второе пирожное, рукавом вытер вспотевшее лицо и запил вином.
– Четыре заплатили, – подтвердил Харунжий, положив на стол туго набитый кошель. – Двадцать две серебряные гривны и три золотых. Не заплатили Макой с Анатолием.
Вслед за кошелем сухонькая маленькая ручка его быстро подтолкнула к Макоте квадратную дощечку, покрытую записями. Старик делал их мелом, а после переносил в большую счетоводную книгу. Атаман сунул кошель в карман, нахмурился, отставив бокал, придвинул дощечку и вперил в нее взгляд. Какие‑то каракули – не то циферки, не то буквы… Читать Макота не умел и письменного счета отродясь не знал, но глядел очень внимательно и строго, будто проверяя каждую строчку. Он не заметил, как насмешливо блеснули глаза Харунжия, видевшего, что грифельная доска лежит перед Большим Хозяином вверх ногами.
Дерюга украдкой запихнул в рот третье пирожное, сжевал, давясь кремом и, раскрасневшись от усердия, снова вытер лицо рукавом. Хлебнул вина. Атаман, отодвинув дощечку, поднял голову.
– Макой и Анатолий? – повторил он.
– Макой плетильную мастерскую держит, – пояснил Харунжий. – Бочки из стеблей делает, корзины, носилки всякие. Должен три гривны за четыре декады. Анатолий…
– Кузнец, – припомнил атаман. – Так почему не платят они?
Харунжий пожал узкими плечиками и, откинувшись на спинку стула, сделал короткий жест в сторону Дерюги – такими вещами, как выбивание податей из лавочников, занимался тот со своей бригадой.
Дерюга сказал, не дожидаясь вопроса хозяина:
– Макота, я это дело улажу.
– Уладишь? – повторил атаман и вновь, как прежде, в груди его стала подниматься ярость, но если раньше он никогда не давал себе труда сдерживать ее, то теперь все чаще не позволял чувству выплеснуться наружу – положение обязывало. – А почему до сих пор не уладил?
– Из‑за того, что строим мы, – пояснил Дерюга. – Восточные ворота переделываем и стену. Мои люди почти все там заняты, надзирают они, чтоб рабы не разбежались. Далеко ведь ходят с тачками, до самого карьера, ну и надо ж следить… Очень заняты мы там. Но бригадир каменщиков клянется, что через два дня закончат со стеной, только ворота останутся, тогда и я освобожусь, и люди мои… Вот и возьмемся за лавочников.
– Раньше за них взяться надо было!
– Но мне он только вчера сказал! – Дерюга кивнул на Харунжия.
– Вчера истек последний срок оплаты, – пояснил тот.
Макота размышлял, хлебая вино. Не к лицу ему теперь влазить в такие мелкие дела, как задержка с податью от кузнеца и плетильщика. Этим Дерюга пусть занимается. Но, с другой стороны, если во все не вникать, то помощник слишком много власти себе заберет… Ишь – «мои люди»! Все люди на Мосту – Макоты, а не его!
С внезапно пробудившимся подозрением Макота искоса глянул на Дерюгу. А вдруг тот бунт замышляет?! – мысль кольнула, будто иголкой в мозг ткнули. Или не бунт, скорее, этот… переворот! Тихий такой – просто найдут Макоту утром в постели мертвого, да и все. А Большим Хозяином заделается Дерюга.
Да нет, не может быть! Кишка тонка у молодого для таких дел. Вон как на пирожные косится, сопляк, три умял – а ему все мало. Но упускать из виду его все равно нельзя, потому что кишка – дело такое, поначалу она тонка, а потом может и растолстеть.
– Макота, – позвал помощник, – что с рабами делать будем?
– С рабами? – повторил атаман, отвлекаясь от своих мыслей.
– Западную стену закончим – дальше чего с ними? Отпустить?
– Че? Ты сдурел?
Дерюга развел руками.
– Так, а что же… перебить всех? Я могу Гангрене с Лопастью сказать, они только рады будут. Позовут еще смугложопых в помощь себе…
– Да какой там убить?! – не выдержал атаман. – Себя убей!
– Но, а что же, кормить такую ораву?
– Кормить пока. Бараки для них построить.
Атаман задумался ненадолго, потом кивнул.
– Смугложопые на восточном конце прохлаждаются щас. Ворота типа охраняют… да от кого их там охранять, от крабов? Скажешь Вышибе, я приказал – делать у частокола бараки для рабов. Дашь кого‑то в помощь им, кого‑то понимающего, как их строить. Пусть эту… экспедицию к рощам пошлют, которые за карьером бревна нарубят, глины из карьера натягают. Сделать бараки, рабов туда. Но не всех. Отбери кто посильнее ошейники им новые, такие, чтоб ни за что не снять. И еще что‑то надо этакое…
– Клеймо? – тихо подсказал Харунжий.
– А! Точно!
Атаман достал из кобуры револьвер, на костяной рукояти которого была красиво вырезана большая буква «М», и показал его собеседникам.
– Это Стопор тебе сделал, – сказал Дерюга.
– Ну да. Стопор мастак на такие штуки, умеет, значит, рисовать, талант у человека! Так пусть вырежет форму, кузнец по ней клеймо отольет. И на рожу рабам ставить, на лоб. Но не всем, только самым сильным. Сколько всего рабов щас?
Дерюга посмотрел на Харунжия, и тот, не задумываясь, ответил:
– Шестьдесят семь.
– Ну вот, Дерюга, отбери, значит… десять и семь отбери. Семнадцать, то бишь. Их заклейми. Еще… трем десяткам, которые послабше, но с ног не валятся, клеймо не ставь, этих на продажу. А остальным… сколько там выходит остальных?
– Двадцать, – подсказал Харунжий.
– Вот этих двадцать, самых хилых, – в расход.
– Понял, – сказал Дерюга. – Только надокак‑то… как‑то их так в расход, чтоб смугложопым не достались. Сожрут.
– Они до сих пор, что ль?.. – удивился Макота, и помощник кивнул. – Ну, некроз им в печень, я ж приказывал Вышибе, чтоб больше людёв не жрали! Так, вечером ко мне его – я с ним поговорю. Так поговорю, что его воротить от человечины до конца жизни будет! А смертников в фургоне в пустыню вывезите и там, на поле на медузье выстрелами погоните, вот и все. Вопросы есть?
Дерюга оглянулся, будто проверяя, не подслушивают ли их, подался вперед и спросил:
– Хозяин, ты все говорил, что в поход собираешься. Собрался ли?
Это был важный вопрос. Атаман откинулся в кресле, водрузил ноги на угол стола и, сцепив пальцы на затылке, уставился в небо.
– Я с Захаром вчера толковал, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Тот сказал, в дальний поход сейчас восемь машин послать сможем. Все с радиостанциями. Две грузовые, чтобы арбузы вести, шесть с охраной.
– А на Мосту кто останется? – озаботился Дерюга. – Хотя… Хотя не, хватит у нас людей. И машин, после того как кетчеров разбили, хватит даже, чтоб еще одну экспедицию снарядить.
– То‑то и оно.
Макота поднялся, повернувшись к Харунжию с Дерюгой спиной, оперся локтями на ограждение балкона.
Внизу стоял отремонтированный «Панч» с новыми колесами. К борту его приделали шесть массивных железных скоб, такие же были на бревенчатом покрытии Квадрата, их соединяли шесть цепей с замками, ключи от которых висели на поясе атамана вместе с еще одним, открывающим дверцы самохода, – это чтоб никто без его спроса даже залезть в машину не мог, уж не говоря о том, чтоб завести и поехать.
Макота прошелся по балкону, размышляя. Из‑за цистерны донесся голос Захара, который по своему обыкновению покрикивал на кого‑то. Механику отдали автолавку, в помощниках у него теперь служил Стопор. Большую часть дохода с нее имел Макота, но Захар получил в свое распоряжение несколько станков, на которых раньше чинили машины, кучу «струмента» и прочего, а еще – неограниченный кредит в соседней лавке, торгующей самогоном с вином, и был вполне счастлив.
Подняв взгляд выше, атаман сложил руки на груди.
По сути дела, теперь не только Мост и Дворец принадлежали ему. Теперь он владел и обширным куском Донной пустыни вокруг горы, где кончалась восточная часть Моста, и большой областью прибрежной земли.
Две декады назад отряд под командованием Кабана напал на банду кетчеров, после того как посланные Вышибой разведчики нашли их лагерь неподалеку от глиняного карьера. Кетчеров убили всех, а машины пригнали на Мост, где они стали собственностью Макоты.
Теперь он всерьез раздумывал над тем, чтобы поставить пару бронированных колпаков с пулеметами подальше от берега. Хотя почему – пару? Можно штук шесть‑семь их соорудить, да маяки какие‑нибудь там придумать, чтоб сигналами обменивались. Тогда Макота всегда будет знать, когда кто‑то приближается к Мосту. Но что обязательно надо сделать в ближайшее время, так это наведаться во Дворец. Как там дела у Чечени? Никаких вестей оттуда…
Наведаться во Дворец, укрепить подъезды к Мосту – и Макота и впрямь станет полновластным хозяином огромной территории. Он посмотрел в сторону Дворца. Того не видать – то есть он за горизонтом, правильно. И значит, Макота будет хозяином земли до горизонта, сбудется давняя мечта.
Ну, а потом… Он хорошо знал, что будет потом.
Потом он захватит Корабль.
Ну, а после столько людей, столько машин и стволов будет в его распоряжении, что Большой Хозяин сможет обратить лицо свое к Киеву. Недавно появился слух, что в Храме тамошнем какая‑то неразбериха, междоусобица. А из центральной области Пустоши на Московию движутся мутанты. Это значит, что пока они там будут воевать, Макота сможет подмять под себя всю Южную Пустошь.
Земли до горизонта – и над всеми этими землями высится, подпирая головой небеса, сияющая фигура со страшным оружием в виде огромного светового диска в руках.
― Да, Дерюга, – сказал атаман, не оборачиваясь. – Скоро в поход.

* * *

Путник подошел к Мосту с запада, когда ворота уже поставили, бригада каменщиков ушла, а рабов угнали в наскоро сколоченные бараки на восточной стороне.
Был тихий вечер – такие часто случаются перед началом хмурого, промозглого, щедрого на ураганы сезона ветров. Наблюдатели, следившие со стены за Дорогой на холмах, сначала заметили ползущий по ней лохматый серый пузырь и лишь потом сообразили, что это мул с поклажей – грудой мешков и свертков, скрепленных ремнями. Когда он приблизился к воротам, стало видно: животное в несколько раз меньше поклажи, и, наверное, в несколько раз легче. Позвякивая чайниками и сковородами, мул неторопливо переставлял ноги и покачивал вверх‑вниз большой головой, украшенной длинными ушами с кисточками.
Рядом шествовал, опираясь на палку, высокий худой человек в брезентовом плаще и соломенной шляпе. На ногах его были здоровенные черные ботинки с круглыми носками. На конце палки с жужжанием крутился проволочный пропеллер, с полей шляпы свисали разноцветные ленты.
Когда человек и мул подошли к воротам, открылось решетчатое окошко и появилось небритое лицо. Охранник по кличке Тетеря удивленно оглядел гостя.
– Ты кто?
Незнакомец коснулся шляпы двумя пальцами.
– От Московии до Крыма величают меня пан Кримжел.
– Э… Кримжел? И че те надо?
Пан Кримжел молча глядел на Тетерю, мул тоже глядел, и охраннику вдруг показалось, что у этих двоих одинаковые глаза: темные, глубокие, умные… У него зазвенело в ушах, а в голове стало пусто и гулко.
– Не, ну я понял, торгуешь ты, – промямлил Тетеря. – То есть… Ладно, входи уже!
Он был вообще‑то человеком грубым, глупым и, как и большинство дураков, неоправданно самоуверенным, но тут странная робость овладела им. Тетеря раскрыл калитку, шагнув вперед, осмотрел мула с поклажей. Почесал затылок, попятился и сказал лежащему на лавке у стены напарнику:
– Ты, слышь, Капитон… Зенки протри, ворота открывать надо.
– Чего это? – не понял тот спросонья.
– Того этого, что пришли к нам.
– Кто пришел?
– Да вот человек тута.
– Дак в калитку впущай.
– Да он не один, с мулом.
– Дак вдвоем…
– Да не влезет оно!
– Да как это!
Капитон встал и подошел к калитке. Увидев мула с вьюками, крякнул удивленно:
– Чтоб вас всех!
– Ну что же, паны, быть может, уже таки пропустите честного торговца? – осведомился пан Кримжел.
– Погодь, погодь!
Охранники отошли от калитки и, задрав головы, глянули на старшего бригады, сторожившего этим днем западные ворота. Бригадир – это был Кабан – стоял на открытой узкой галерее, тянувшейся вдоль всей стены, и сверху разглядывал торговца.
– Фенфки ефт у нефо?
За время совместной работы Капитон лучше других наловчился распознавать шамканье командира.
– Деньги есть? – спросил он у Кримжела. – Тут тебе Мост, а не лишь бы что. За вход платить надо.
– Все хотят нажиться на бедном пане Кримжеле, – произнес торговец.
Капитон понял это так, что деньги есть, и вместе со вторым охранником стал подымать бревно, лежащее на трех вбитых в створки крюках и служащее засовом.
Спустя непродолжительное время торговец и мул были впущены, а в казну Большого Хозяина добавилось две монеты. Несколько любопытных охранников спустились со стены и окружили торговца. Пан Кримжел в ответ на их вопросы степенно поведал, что торгует «всяким необходимым любому уважающему себя пану товаром», что много путешествует и прибыл к Мосту с севера, а мула его звать Рамзес‑13.
После вопроса о происходящем на севере он огляделся своими темными глазами и повысил голос, так что даже стоящий на стене равнодушный ко всему Кабан услыхал:
– Плохие дела творятся там.
Дальше выяснилось, что в той стороне появился новый атаман. Звать его Чеченя, и он на редкость жесток и жаден. Клан его насчитывает никак не меньше полусотни человек, у Чечени много машин и еще больше стволов, он контролирует все окрестные фермы, посылает караваны в Киев, где, по слухам, сошелся с монахами, торгует с ними, поставляя туда одни товары – то есть всякое награбленное добро, – а взамен получая другие, которые производят в мунуфактурах Ордена. Еще Чеченя никого ни в грош не ставит, считает себя самым главным и непобедимым.
Среди охранников Моста почти все были новые, то есть вступившие в клан Макоты уже после того, как тот покинул Дворец, а из старичков присутствовали только Кабан да Стопор.
Они переглянулись, после чего первый остался сидеть на стене, а второй спустился вниз и протиснулся сквозь толпу. Пан Кримжел уже вовсю торговал – он ухитрился как‑то очень быстро и ловко продать одному охраннику большую самодельную зажигалку, в которой, как оказалось, не было кремня, но его, по словам Кримжела, новый владелец «таки легко найдет в любой захудалой лавчонке» (оставался только вопрос, почему тогда сам торговец не нашел и не снарядил зажигалку кремнем, чтоб продать подороже), другому – затупленный штык, который «к любому стволу годится», третьему – чайник с совсем небольшой дырочкой у основания, которую очень легко будет запаять, четвертому – ремень без пряжки…
Никто ничего не понимал. То есть суть была ясна: странствующий торговец – он потому так и называется, что бродит туда‑сюда и торгует всяким барахлом. Непонятно было другое: почему они покупают, и как пану Кримжелу удалось сделать их владельцами всяких штучек, про которые они раньше понятия не имели, что им эти вещи нужны, более того, если бы немного подумали, то решили бы, что они им, наоборот, совершенно ни к чему.
Было в пане Кримжеле что‑то такое… убедительное. И в нем, и в его муле, поклажа которого стала уже полегче. А особенно – в их глазах, спокойных, темных и очень глубоких.
Стопор не успел опомниться, как стал обладателем большого комковатого одеяла, состоящего, казалось, сплошь из катышей с дырками и отчетливо пахнущего козлом. При этом бандит расспросил пана Кримжела о подробностях его путешествия и узнал, что во владениях атамана Чечени честного торговца едва не ограбили, лишь чудо помогло пану и его мулу спастись от кровожадных преследователей.
После этого Стопор, обмотав одеялом поясницу, поспешил к большому кабаку в основании одного из шести домов‑цистерн Квадрата, где вечерами любил сиживать Дерюга. Кабак этот назывался «Под новым хозяином» и, в отличие от кнайпы, отстроенной на месте притона «Под Мостом», его посещали люди при деньгах, которые вели себя обычно тихо и решали за бутылкой всякие дела, а не надирались, чтобы поорать и подраться. Неподалеку обитал сам Большой Хозяин, так что если кто‑то пытался в кабаке пошуметь, его очень быстро утихомиривала охрана.
Когда Стопор вошел, Дерюга в одиночестве восседал за столом у окна со стаканом арбузного вина и важно курил трубку, стараясь поменьше вдыхать дым – привычку курить он перенял у Макоты, но удовольствия от этого совсем не получал, наоборот, его от табака до сих пор подташнивало и кружилась голова.
– Чего тебе? – сдавленно спросил первый хозяйский помощник, когда Стопор встал у его стола. – Ты зачем рванью такой вонючей обмотался?
Стопор и сам не знал, зачем это сделал, но ему было не до того. Он принялся говорить и говорил много – чудом избавившись от заикания, бандит стал на редкость словоохотлив.
Дерюга, против обыкновения, слушал не перебивая.
Дослушав, он вскочил, выбил трубку в стакан с недопитым вином и поспешил прочь из «Нового хозяина».
Выяснилось, что они опоздали. Охранники, держащие в руках никчемное барахло, лишь растерянно моргали, пытаясь понять, что на них нашло. А честный торговец пан Кримжел исчез – то есть вместе со своим мулом убрался обратно за ворота, причем никто толком не помнил, как их для него отпирали, а после запирали.
Дерюга сразу вышел из себя – это он тоже перенял у Макоты, быстро вспыхивать и размахивать кулаками – и заставил охранников повторить рассказ торговца про непобедимого атамана Чеченю. Они повторили. Дерюга внимательно выслушал. Задрав голову, поглядел на молчаливого Кабана, единственного, кто остался сидеть на стене и не поддался чарам пана Кримжела. Кабан молча кивнул в ответ – все так и было.
– Так куда он двинулся? – спросил первый помощник. – Ты сверху видел?
Кабан неопределенно махнул рукой:
– Фа фолмы уефал.
Тогда Дерюга приказал снарядить отряд, нагнать торговца и вернуть назад, чтобы его мог допросить Макота. А сам пока отправился к Большому Хозяину докладывать о новостях. Он чуял: сейчас что‑то будет. Торговца изловят и вернут, Макота его допросит по‑своему и начнет действовать.
Пана Кримжела так и не нагнали – и он и мул растворились в быстро густеющих вечерних сумерках, хотя отряд, вооруженный факелами и фонарями, трижды прочесал холмы с окрестностями. Но в остальном Дерюга не ошибся: Макота, внимательно выслушав его, тут же начал действовать.

Глава 16

На призыв фермера Ефраима откликнулись лишь трое, причем один из них, крепкий седой Соломон, был хозяином захудалого поля и развалюхи, где жил с женой, а еще – самогонного аппарата и особого тайного рецепта, по которому гнал самогон небывалой крепости и очистки. На его ферме батраков не было, и пользы для того, что собирался провернуть Ефраим, от Соломона предвиделось немного.
Гости расположились в сарае, где еще вечером по приказу хозяина поставили стол с лавками. Он сидел во главе и при свете лампы рассматривал лица пришедших на тайную встречу. Двоих, сидящих по левую руку, звали Мартьян и Агап; первый владел мельницей и скотофермой, где трудились трое его сыновей, дочка и четыре батрака, второй, даром, что был довольно молод – управлял большим хозяйством.
– Сколько ты мешков отдал? – спросил Ефраим.
– Десять кукурузы и пятнадцать картошки. – Агап пятерней взлохматил непокорные русые волосы. – Еще свеклы… Теперь в подвале у них там все лежит – а зачем им столько? И торговать ведь не станут, половина сгниет!
Ефраим перевел взгляд на Мартьяна.
– Семь окороков больших, – сумрачно поведал тот. – Мешок муки и солонину еще.
Покачав головой, хозяин воскликнул с деланным удивлением:
– Не понимаю я! И вы не хотите этих… паразитов извести? От власти их избавиться, добро свое назад вернуть?
Соломон, положив на стол большие кулаки, кивнул.
– Мы, Ефраим, хотим, конечно, – согласился Мартьян, – но только мы не хотим еще и от жизни своей избавиться.
– Атамана нет! Уже давно нет. Пропал он и вместе с ним куча людей его.
Ефраим слышал по «Радио‑Пустошь», что Макота обосновался на Мосту, но Шаар Скиталец всякое брешет, у него язык без костей, молоть разную ерунду он горазд, а там – кто его знает? Тот ли Макота? Может, кто другой, только зовут похоже, а может, Шаар вовсе спутал. Еще каких‑то людоедов приплел, болтун. А ежели тот самый – так и что? Мост далеко! Мало ли что там, в чужом краю Макота делает, здесь‑то его нет. И, уж во всяком случае, не собирался Ефраим пересказывать треп Скитальца соседям. Им лучше не знать, смелей будут. Благо, у них приемников не имеется.
Так что сказал иначе:
– Нет Макоты здесь! Во Дворце не больше двадцати человек осталось, не считая девок. И старшим у них вы знаете кто?
– Чеченя, – кивнул Агап.
– Чеченя! – Ефраим поднял указательный палец. – Видели вы его? Говорили с ним?
– Говорили, – пророкотал Соломон, потирая кулаком морщинистый лоб. – Сопля расфуфыренная.
– Правильно! Чеченя – дурак, ничего толком не может, против атамана он – что цыпленок против петуха. И против нас тоже!
Агап заерзал, вопросительно глядя на Мартьяна. Ефраим слыхал, что недавно молодой удачливый фермер сватался к дочке мельника. Он не знал, чем там дело кончилось, судя по всему – не согласием, но и не отказом. Договариваются, стало быть. А раз так, Агап, даже если в душе и хочет от бандитов избавиться, против будущего тестя не пойдет.
– Однако же два десятка людей у него, – возразил Мартьян, – да все со стволами. Машины есть. Патронов тоже хватает – недавно из самого Харькова караван к ним прибыл с патронами.
– Не к ним. Мимо он шел и просто свернул по дороге.
– Просто – не просто, а я слыхал, два ящика патронов во Дворце караванщики оставили, на солонину сменяли…
– На твою солонину.
Мартьян кивнул.
– На мою. Ну, так и что ж делать?
– Ты семерых можешь дать. Даже если сам за ружье не возьмешься – семерых! Агап – десяток людей.
– Восемь, – возразил тот, – братья Кучмы в Киев с попутным караваном ушли, не хотели больше тут жить из‑за бандюков.
– Неважно – восьмерых, значит. Это уже пятнадцать. Да я… я девять, нет – десять человек дам. Это двадцать пять! Еще Соломон, у него никого нет, но охотник он знатный, сами знаете, как стреляет, и ружье у него это…
– Оптичицкое, – подсказал Соломон.
– Оптичицкое. Нас больше получается. Стволы тоже найдутся, или я не знаю, Мартьян, что у тебя ружья в сундуках лежат? Патронами я поделюсь. А во Дворце все пьяные каждый вечер – досюда шум доносится иногда! Чеченя – слабак, со своими людьми сладить не может. Мы их из Дворца выбьем, скажете, нет?
– Выбьем, – кивнул Мартьян.
Тут и ссутулившийся Агап радостно поднял голову, услышав, что будущий тесть внезапно изменил мнение и согласился с Ефраимом. – Выбьем, конечно.
– Вот это дело! – осклабился Соломон и стукнул кулаком по столу. – Так двинули на бандюков!
Был он хоть и староват, но силу еще имел изрядную. Широк в плечах, с бычьей шеей и толстыми руками – того же Агапа, хоть фермер раза в три моложе Соломона, легко на землю свалит.
– …А после того, как возьмем Дворец, вернется атаман Макота, – будто и не услышав этих слов, продолжал Мартьян. – Вернется и покрошит нас всех мелкими ломтями. Зажарит и сожрет, как тот мутант‑людоед. И нас, и детей наших, и жен убьет… Вон, как Бориса со всеми его близкими когда‑то убил. Помните, как хоронили потом мы их, куски по двору собирали да головешки обугленные?
В сарае воцарилась тишина, только громко посапывал Соломон. Ефраим опустил голову, уставившись в стол перед собой. Ковырнул ногтем плохо стесанный сучок. Ничего не выйдет. Боятся они, слишком боятся атамана, хотя Чеченя этот – сморчок мелкий, но хозяин его… Очень уж круто он с непокорными обходится.
– Атаман, может, и мертв уже, – тихо произнес Ефраим. – Сколько про него не слышно? Он…
– Сам знаешь, что не мертв, – перебил Мартьян и подался вперед, навалившись на стол локтями. – Ты думаешь, мне неохота этих… мразей этих, сволочей поганых расколошматить? Еще как охота!
– Ну, так соглашайся! У них минометы там, слышал про такое оружие? Три штуки. Захватим их – никакой Макота нам не страшен будет.
– Каждый раз, как морды эти наглые во двор суются, меня аж трясет всего… – продолжал мельник, не слушая. – Но нету у нас силы с атаманом Макотой совладать. А он приехать в любое время может. Вот прямо щас прикатит на машинах своих с братвой, которую в поход взял, – что тогда делать будем? Он…
Приглушенный шум двигателя проник в сарай, и все, кроме Соломона, вздрогнули. Шум усилился. Агап заскрипел лавкой, будто собрался вскочить и запрятаться в сено, наваленное под дальней стеной сарая.
– Сиди! – прикрикнул Мартьян.
Сквозь щели между досками проник свет, мигнул, блеклые полосы заскользили по полу.
– Пров! – севшим голосом окликнул Ефраим.
Заскрипела дверь, и в сарай сунулся батрак с длинным ружьем в руках.
– Пров, это кто там едет?
Батрак пожал плечами.
– Мне откуда знать.
– Машина одна?
– Одна. Небольшая вроде.
Пров оглянулся, и когда шум двигателя смолк, добавил:
– О, под воротами нашенскими стала.
Снаружи донесся приглушенный голос.
– Хозяин, тебя спрашивают. Трое там всего.
– Знаешь их? Не атаман ли это? Не Макота?
Голос снаружи снова что‑то произнес. Пров почесал затылок.
– Двоих не знаю, а третий – сын Бориса Джай‑Кана покойного. Того, чью ферму атаман спалил.
Ефраима нельзя было назвать человеком с богатым воображением, но перед его мысленным взором предстала картина того, как в сарай входит конопатый мальчишка с мертвыми глазами и торчащим между лопаток ножом, на деревянной рукояти которого выжжена большая буква «М».
Мгновением позже он догадался, про кого толкует Пров, и удивленно приподнялся на стуле.
– Сын Бориса? Веди сюда. Но машина пусть снаружи стоит.
Батрак кивнул и ушел, не закрыв дверь. Сидящие в сарае напряженно ждали. Снова раздались голоса, скрип калитки, приближающиеся шаги…
В сарай, жуя травинку, вошел рыжий парень, быстро оглядев присутствующих, кивнул им и сказал весело:
– Темное время для темных дел! Че это вы сидите тут, как заговорщики какие?
Он шагнул в сторону, пропустив Прова, который тоже посторонился. За ним в сарай вошел Туран Джай – хотя если бы батрак заранее не предупредил, кто это приехал, Ефраим его не узнал бы.
Пров стал под стеной у двери с одной стороны, рыжий незнакомец с другой, причем от хозяина не укрылось, что он небрежным жестом расстегнул короткое пальто и что на ремне его справа и слева висят два пистолета.
Ефраим тоже был виноват в смерти семьи Джаев, потому что покорился атаману Макоте, не предупредив Бориса, и заранее принял надменно‑снисходительный вид, решив, что щенок пришел обвинять его в смерти отца. Да только все приготовленные заранее слова из головы как ветром выдуло, когда он увидел Борисова сына. Туран очень изменился – весь он бы теперь другой, все в нем новое незнакомое, от неторопливой мягкой походки до спокойно‑сосредоточенного выражения лица. Он казался гораздо старше по сравнению с тем, когда Ефраим в последний раз видел его, а это было незадолго до нападения банды на их ферму. Да и одет так, как мало кто здесь мог себе позволить – куртка и штаны из кожи пятнистого дикого маниса, стоившей кучу монет, на ногах невысокие крепкие сапоги. Над плечами торчали короткие приклады двух обрезов, висящих на ремнях за спиной. Ремни крест‑накрест шли через грудь, на них были ножны, кобура, подсумок и большие патроны в кожаных петлях.
Агап тихо присвистнул, разглядев все это.
Туран пересек сарай, встал напротив Ефраима – место там было свободно, и нежданный гость очутился во главе стола, как и хозяин фермы. Ногой он придвинул табурет и сел.
И сказал:
– Хорошо, что все здесь. У меня к вам дело.
Прежде чем Ефраим успел открыть рот, Мартьян спросил:
– Где ты был?
Туран посмотрел на него.
– Все это время, – пояснил мельник свой вопрос. – Тебя ведь атаман с собой увез, правильно?
– Да, – ровным, лишенным выражения голосом произнес сын покойного фермера. – Мы доехали до Корабля, который в Донной пустыне. Там я сбежал, теперь вот вернулся.
– Неплохо смотришься! – хохотнул Агап. – Такие одежи…
Он осекся, когда будущий тесть метнул на него предостерегающий взгляд.
– Бандиты все еще живут во Дворце, правильно? – спросил Туран.
Ефраима кивнул.
– Сколько их сейчас?
– Человек двадцать.
– Мы проезжали мимо…
– А то кто? – перебил Соломон и ткнул кулаком в сторону рыжего парня, подпирающего стену. Тот встрепенулся, поднял голову, но не успел представиться – первым заговорил Туран:
– Его зовут Тим Белорус. Он мой друг. Будет участвовать в деле.
– В каком деле? – спросил Мартьян.
Вместо ответа Туран сказал:
– Мы проезжали мимо Дворца. Там шум, крики… Что они празднуют?
Ефраим махнул рукой:
– Ничего. То есть они каждый вечер празднуют…
– А завтра вообще перепьются пуще прежнего, – вставил Соломон, развернувшись на лавке к Турану Джаю. – Завтра, хлопец, я им водку мою отвезти должен. Много.
– Значит, завтра и нападем на Дворец.
И снова Агап заерзал на лавке, а Мартьян опять подался вперед, навалившись локтями на стол.
– Да! – кивнул Соломон. – Верно, хлопец! Я с тобой, что бы эти ни решили. Я так и понял, для чего ты прикатил! За батю свово отомстить, за мамку с братиком… Верно! Месть согревает душу. Так мой батяня покойный Израил говаривал, а он большого умища был человек и души широкой! А они – трусы!
– Соломон! – окликнул Мартьян, но старика было уже не остановить.
– Думаешь, зачем мы тут все сидим? – повысил он голос, отмахиваясь от мельника. – Потому что о том же толкуем: как на Дворец напасть да бандюков поубивать всех. Ефраим хочет, я согласен, а эти двое… Понял, хлопец? Так что Ефраим и я точно с тобой!
– Только не называй меня «хлопцем», ладно? – попросил Туран, и Соломон осекся. – Так атаман Макота любит своих людей называть.
– Где он? – спросил Мартьян. – Где сейчас атаман?
– Едет сюда.
Мельник будто именно этих слов и ждал – стукнул кулаком по столу и заговорил громче:
– Так я и знал! За тобой едет, а? Преследует? И ты хочешь, что мы прямо перед тем как он сюда заявится…
– Помолчи, – бросил Туран Джай, и Мартьян ошарашено смолк. – Не перебивай меня. Нет, Макота не за мной едет. Мы сюда приехали с горы Крым, а он движется от Моста. Слышали про Мост? Как Макота приедет – вы уже никогда головы поднять не сможете. Так и будете рабами его до самой смерти. Потому что вы рабы сейчас! – повысил он голос, увидев, как гневно сверкнули глаза Мартьяна. – Чем от них отличаетесь? Земля ваша – уже не ваша. Урожая половину отдаете, каждый бандит когда захочет, может на ваш двор прийти и любого там пристрелить… Или жену вашу, дочку с собой во Дворец утащить – и что вы сделаете? Ничего. Потому я предлагаю: напасть на Дворец. Сегодня же. Сейчас. Потом мы с Тимом там остаемся, а вы возвращаетесь к себе, вроде вы ни при чем. И когда Макота приедет… это уже наше дело будет. Мы с ним разберемся. И вы опять хозяевами на своих землях станете. А поле моего отца вам троим в дар отдаю. Делайте с ним что хотите.
Воцарилась тишина, которую прервал несмелый голос Агапа:
– Но ежели Макота скоро здесь…
– Ну, вы, короли кукурузы! – донеслось от двери, и все повернулись туда. Рыжий со странным именем Тим Белорус выплюнул травинку и, подбоченившись, насмешливо глядел на них. – Императоры полей! Вы чего, не понимаете, что вам предлагают? Вы ж вообще в стороне остаетесь – поможете только разобраться с той пьянью, что во Дворце этом засела, а дальше мы все на себя берем. Макота и знать не будет, что вы нам подмогли. Мы так все повернем, будто сами Дворец захватили. Ну, пошевелите мозгами своими картофельными…
– Хватит, Тим, – сказал Туран, и рыжий смолк, качая головой.
Ефраим на протяжении этой речи искоса глядел на фермеров. Он видел – Соломон так и рвется напасть на Дворец, Агап тоже не прочь, хотя энтузиазма у него поменьше. Кажется, Мартьян тоже начал колебаться – это главное.
– У Чечени минометы, – сказал мельник без прежней уверенности в голосе.
– Да это вообще ничего не значит, – возразил рыжий. – Знаю я, что за стволы у нас в Омеге были… Они ж навесом бьют, хорошо не прицелишься. Из таких по большому отряду стрелять или по ферме, по поселку укрепленному. А мы если с разных сторон ко Дворцу подберемся и на него неожиданно наскочим, так что с тех минометов толку будет?
– Надо сделать это прямо сейчас, – заключил Туран.
Тут уж покачал головой сам Ефраим:
– Не выйдет. Нам людей собрать надо, оружие выдать… Этой ночью никак.
Туран Джай поглядел на своего друга у стены. Тот в ответ слегка пожал плечами. Туран повернулся обратно, задумчиво уставившись перед собой.
– Тем паче, хло… парень, я ж говорил – завтра им водку свою повезу, – добавил Соломон. – После этого сподручнее нам будет на Дворец насесть.
– Когда?
– Вечером собирался.
– Поздно. Еще до вечера Макота может быть здесь.
– Откуда такая точность? – проворчал Мартьян.
Ефраим видел – мельник уже решился и поэтому недоволен. Недоволен, что позволил втянуть себя в это.
– Мы видели их отряд, – пояснил рыжий. Отлепившись от стены, он подошел к столу и уперся коленом на лавку между Соломоном и Агапом.
– Ты ж сказал – из самого Крыма едете. А они – от Моста. Разные концы!
– Неправильно. И Крым, и Мост отсюда примерно в одном направлении, на юго‑восток. А караван Макоты мы видели издалека, в бинокль. У них одна тяжелая машина, потому они не так быстро, как мы, движутся. Они приедут позже. Примерно… на половину суток позже.
– Соломон, ты можешь повезти им водку раньше? – спросил Туран. – В полдень?
– Могу, – кивнул старик. – А чего ж… Запросто. Они как раз только глаза продерут, с тяжелой башкой будут, ну и опохмеляться сразу полезут.
Туран кивнул и обратился к остальным:
– Кто знает, где Чеченя ставит посты? Сколько? Кто‑то патрулирует окрестности или нет?
– Есть наблюдатели на крыше? – добавил Тим Белорус.
Из присутствующих чаще других во Дворце бывал Соломон, и все повернулись к нему.
– Ну, так что же… – начал старик. – Да, есть на крыше там ети… наблюдатели. Не знаю скоко. Ну, двое, может, сидят завсегда или трое. Еще двое всегда под входом стоят, они обычно тверезые, Чеченя за тем лично следит. Ну и далее, Дворец он же такой… Ну, как подкова формой, токмо квадратная, так сзади там ворота во внутренний двор есть, под ними снаружи будка с минометом. В ней трое кажись, хотя точно не скажу. Ну и все вроде.
– А что Чеченя? – спросил Туран.
– Разжирел, – ухмыльнулся Агап. – На наших харчах – как бочка стал.
– Тоже пьет?
– Ну, так… – протянул Соломон. – Выпивает, скорее.
– Тогда начнем завтра днем, – сказал Туран. – Не будем просто на Дворец налетать, устроим диверсию. Обойдемся малой кровью… то есть мы  обойдемся малой кровью. Слушайте, я расскажу, что надо будет делать. Соломон отвезет им водку в полдень, а мы начнем немного позже.

* * *

― Если атаман доберется сюда раньше, чем мы закончим, будет плохо, – сказал Белорус. – Да не просто плохо – вообще все дело накроется. Ну ладно, дыма пока не видно, пора начинать.
По дороге к Дворцу караван Макоты должен был проехать мимо фермы Соломона, и его жена пообещала распалить большой костер, как только увидит бандитские машины. Не простой костер – она собиралась бросить туда пару шин, из которых была сложена ограда вокруг их домика. Такой дым будет виден возле Дворца – и это станет сигналом: Макота близко.
Закатив сендер в расселину, под прикрытие высоких кустов, Туран, Белорус и Крючок подобрались к куче мусора, который набросали бандиты, и оглядели ворота, ведущие во внутренний двор. Солнце пряталось за облаками, было душно – скоро дождь. Они оставили в машине куртки; Туран, положив гравипушку под сиденьем, вооружился ножом, пистолетом и двухствольным обрезом (помповик, подаренный Ставро, с собой брать не стал, берег его для другого дела), Белорус взял любимый «хорек», световой нож и обрез, Крючок – карабин с коротким стволом и два ножа.
Под воротами стояла покосившаяся будка из досок и кусков жести, прибитых поверх них.
– И какой смысл миномет там держать? – удивился Белорус. – Или они его наружу вытаскивают, если стрелять надо?
– Не думаю, что они хоть раз… – начал Туран и замолк, когда из будки показался бандит. Отойдя немного в сторону, встал спиной к воротам, склонил голову. Донеслось журчание.
– Крючок, кто это? – спросил Туран.
– Гиря, – ответил тот. – Так его кличут.
– Соломон сказал, там обычно трое дежурят.
– Наверное, дрыхнут остальные, – предположил Белорус. – Видишь, как этого качает?
Он замолчал, когда в дверях рубки появился седой мужик в закатанных до колен штанах и куртке, наброшенной на голый торс. Почесывая грудь, он поднял бутылку с мутной жидкостью и сделал несколько глотков. Гиря тем временем покончил со своим делом и направился обратно, ведя ладонью по ржавой створке ворот. Седой с бутылкой, звучно рыгнув, попятился обратно в будку.
– Крючок, пора… – начал Туран, но тот уже встал и зашагал вокруг кучи.
Он успел пройти две трети расстояния до будки, когда его заметили. Донесся удивленный возглас, скрип, стук железа о железо. Наружу, встав на одно колено и прижав к плечу приклад ружья, высунулся Гиря. Над ним возникли голова седого и толстый ствол порохового самострела.
– Э‑э… Крючок! – изумленно выдохнул он.
– Не подходи! – крикнул Гиря неуверенно.
Крючок, продолжая шагать к ним, поднял обе руки, показывая пустые ладони.
– Меня Макота прислал, – сказал он.
– Не под… Как? Хозяин здесь?!
Из‑за мусорный кучи Туран с Белорусом увидели, как выпучились глаза обоих бандитов.
Крючок, не оборачиваясь, махнул рукой за спину.
– За холмами он с караваном.
Гиря выпрямился, растерянно опустив ствол, но Седой смотрел недоверчиво. Поверх головы низкорослого Крючка он окинул взглядом окрестности.
– Так чего ты один здесь?
– Хозяин на разведку послал. Узнать, все ли спокойно здесь. Вдруг фермеры насели, вас выбили и поджидают в засаде?
– Фермеры! – презрительно повторил Гиря и оглянулся. – Ганза, слыхал – фермеры! Да они по струнке у нас тут все ходят, слово сказать боятся!
В ответ из будки донеслось сонное ворчание.
– Доложу хозяину, – кивнул Крючок. Он был уже возле самой будки. – А мы три новых машины захватили. Атаман пообещал по золотому рублю каждому, если во Дворце все в порядке.
Когда Крючок упомянул деньги, глаза седого алчно блеснули, и ствол уставился в землю.
– По рублю на брата?! – воскликнул он.
Крючок шагнул в будку, и спина его закрыла от наблюдателей происходящее внутри. Правое, потом левое плечо дернулись, и тут же вскочивший Белорус гаркнул: «К нему!»
С двух сторон обежав кучу мусора, они ринулись к будке. Донесся возглас, хрип, потом скрип пружин. Крючок исчез из дверного проема. Кто‑то сдавленно выругался.
Белорус первым влетел внутрь. Здесь были две узкие койки, гамак под потолком, к стене прибиты полки, еще – два стула и стол, под которым стоял миномет. Седой лежал у стены, дергая ногой, держался за шею, между пальцами булькала кровь. Гиря валялся лицом вниз, из шеи под затылком торчал нож.
На кровати полулежал молодой чернявый парень, обеими руками он держался за обрез и старался повернуть его так, чтобы выстрелить в навалившегося сверху Крючка. Оба тяжело дышали и раскраснелись. Тим, поскользнувшись в луже натекшей из Гири крови, с разбегу налетел на них, приклад «хорька» врезался в лоб Ганзы, и тот обмяк, выпустив обрез.
Крючок отшвырнул оружие, шагнул назад, присел, выдернул нож из шеи Гири, выпрямился и прыгнул обратно, занося, – но Белорус схватил его за руку.
– Не, ты, слышь… – начал он, тяжело дыша. – Погоди ты!
Крючок остановился, когда перед ним возник Туран.
– Его тоже надо убить, – сказал Крючок. – Шум подымет.
– Да не успеет он, – возразил Белорус. – Мы сами сейчас шум подымем, нам сигнал пора фермерам давать. Ну, не лежит у меня душа к таким убийствам… Чем мы тогда от бандюков этих отличаемся?
– Я – ничем, – сказал Крючок.
Белорус, погрозив ему пальцем, стал отдирать от покрывала длинный лоскут.
– Отличаешься, Крючочек! Не отличался бы – ты б сейчас на их стороне был, а не на нашей. А этого придурка я…
Тут «придурок» зашевелился, и Тим снова долбанул его прикладом в лоб. Потом быстро стянул руки за спиной, бросив Крючку:
– Ноги вяжи.
Пока они разбирались с Ганзой, Туран вышел наружу.
И увидел столб дыма далеко в стороне – черный у основания и темно‑серый выше, где он расплывался большим облаком.
– Бросьте его! – приказал Туран в будку. – Жена Соломона сигнал подает, Макота рядом!
Стволами обреза он приоткрыл калитку и заглянул во двор. Там в ряд стояли четыре мотофургона, сбоку к длинному бревну на стояках, напоминающему коновязь, прислонены мотоциклы, рядом – мотоциклетка с коляской. Спиной к Турану, поставив ногу на край коляски, стоял человек, с другой стороны возле мотоциклетки присел на корточки второй. Он орудовал разводным ключом, а первый что‑то громко втолковывал ему, делая размашистые жесты.
Туран шагнул во двор и сразу подался вбок, за машины. Когда следом, тихо прикрыв за собой калитку, вошли спутники, он побежал между фургонами, занеся обрез прикладом вперед. На ходу оглянулся и прошептал:
– Помните, сигнал давать, когда уже внутри будем.
Белорус кивнул, а Крючок, обогнав его, побежал рядом. Туран краем глаза видел, что он держит нож метательным хватом. Если б ему позволили, в будке Крючок прикончил бы и Ганзу, теперь же он готов был убить обоих механиков… Бывший бандит будто стирал свое прошлое, ту его часть, которая прошла в клане Макоты, – теперь он старался убить всех людей атамана, которых мог достать.
Они выскочили на свободное пространство между фургонами и мотоциклами. Облако дыма висело над равниной в стороне от Дворца. Один механик говорил, другой лязгал ключом – они не слышали звука шагов, недаром Туран со спутниками были в дорогих сапогах с мягкими подошвами.
За несколько шагов до мотоциклетки Крючок метнул нож, и тот, что говорил, повалился лицом вперед. Он упал на сиденье машины и скатился с него; второй вскочил – но только для того, чтобы врезаться виском в приклад обреза, который Туран выставил перед собой.
Не останавливаясь, он обогнул мотоциклетку и поспешил дальше, к дверям, ведущим в здание. Крючок задержался, чтобы достать из тела нож. Белорус бежал рядом с Тураном.
Они разом заметили движение в окне второго этажа и блеск ствола, но рыжий успел первым – вскинув «хорек», выстрелил.

* * *

Приоткрыв железную заслонку в борту «Панча», Макота выглянул.
В поездку ко Дворцу он взял пять сендеров, три мотоциклетки и больше тридцати человек. Макота не считал Чеченю серьезным противником, но собирался еще поездить по окрестностям, припугнуть заново фермеров, чтоб и думать забыли о бунте, может, вспомнить молодость и ограбить торговый караван. Кроме прочего, он хотел стать хозяином пары‑тройки нефтяных скважин, их поисками тоже следовало заняться после разборки с Чеченей.
Слева от самохода катила самая большая, выкрашенная черным мотоциклетка; в коляске ее, устланной одеялами, полулежал Дерюга, нацепивший шерстяную шапочку и большие темные очки. Даже отсюда было видно, какое недовольное у него лицо. Помощник не обрадовался, когда хозяин приказал ему отправляться в экспедицию, и не считал нужным скрывать свое недовольство. Он даже поспорил перед выездом. В прежние времена атаман за такое избил бы Дерюгу до полусмерти, но теперь…
Это была основная трудность в роли Большого Хозяина. Чем ты больше –  тем больше у тебя земель, машин, стволов, денег, тем больше людей в твоем подчинении, и значит, тем больше у тебя дел. С ними со всеми одному не справиться, не просто заняться ими – даже вникнуть толком во все происходящее ты уже не успеваешь. И вынужден искать толковых помощников. Но таких мало, совсем мало. Люди в основном глупы, нерешительны и попросту не умеют думать. Такие, как Харунжий, способные считать доходы и планировать расходы, вообще наперечет, да и такие, как Дерюга… Сколько атаман его обзывал «тупым» – но если бы котелок у Дерюги не варил, то не стал бы он тем, кем стал. И теперь Большой Хозяин зависит от своих помощников куда сильнее, чем раньше. Не может он взять и, к примеру, пристрелить Дерюгу, не подготовив ему замену.
А ведь если подчиненные Макоте земли будут расти, то еще больше помощников ему понадобится. То есть ежели он первый,  то нужны несколько вторых,  чтобы командовали толпой. Этих вторых надо оставлять в разных местах вроде того же Дворца, где сам Макота постоянно находиться не сможет, даже заезжать туда часто не будет, и придется как‑то наместников контролировать, чтобы не поступали так, как Чеченя.
Нужен кто‑то преданный,  думал он. Преданный с потрохами. И этот преданный должен следить за вторыми. Вроде такого… надзирателя над надзирателями. Вот только где его взять?
Так или иначе, Макота не намерен был оставлять Дерюгу в обществе старого хитрого Харунжия. Эти двое могли сговориться, а Мост – слишком жирный кусок, да к тому же теперь стараниями Макоты он хорошо укреплен. Ключевая точка, вот так. Дворец в этом смысле менее важен, хотя он и будет снабжать живущих на Мосту провизией. Макота уже решил для себя: Дерюгу он поставит за старшего тут. Надо только разобраться с Чеченей…
Неблагодарная сволочь!
Впрочем, самого атамана нельзя было назвать человеком, склонным к проявлению благодарности. Он вполне понимал Чеченю – у того выдался шанс стать Большим Хозяином, он им и воспользовался. Почему нет? Сам Макота поступил бы так же.
Хотя атаман был уверен, что легко разберется с бывшим помощником. Бандиты, оставшиеся во Дворце, даже сопротивления толком не окажут. Именно для этого на диване позади лежит большой железный рупор – Макота не собирался сразу наскакивать на Дворец, хотел сначала прокричать в рупор свои требования. Вернее – приказы. Услышав грозный голос хозяина, они сами Чеченю скрутят и наружу вынесут Макоте в подарок, а после будут ползать перед ним и целовать сапоги, чтоб не убивал, в то время как голый помощник будет корчиться на кресте, который соорудят посреди первого этажа. Будет выть, прибитый к кресту дюбелями и обмотанный колючей проволокой.
Макота кивнул сам себе и высунулся дальше, завидев столб дыма на другом конце пустыря, мимо которого ехал караван. Что это горит? Он прищурился. Ну да, там ферма старого Соломона Израилича, оттуда во Дворец поставляют водку. У них пожар, что ли? Похоже на дым от шин… Ладно, сейчас неважно.
Вокруг были хорошо знакомые места. Прежде чем отправиться в экспедицию к Кораблю, атаман долго прожил здесь, сначала просто грабя, а после сжигая и подчиняя фермы. Трупов, которые он и его люди оставили на этой земле, хватило бы, чтобы заселить Мост… то есть трупами, ясное дело, ничего не заселишь, но, в общем, их было много.
До цели путешествия оставалось всего ничего, и машины каравана начали разъезжаться, разворачиваясь длинным полукольцом.
Сначала несколько предупредительных выстрелов. «Панч» надо будет поставить точно перед центральным входом и дважды садануть по ним ракетами – чтобы вышибить двери и чтобы вторая взорвалась внутри.
Потом – поговорить в рупор. А после потеха с Чеченей.
Прикрыв ставню, Макота повернулся к оружейному шкафу в углу салона, распахнул и достал сбрую силового доспеха. Раздевшись, нацепил ее на себя, проверил ремешки, чтоб держались крепко, но не жали, надел штаны, обулся. Накинув за правое запястье темляк светопилы, надел рубаху, куртку. В рубахе слева имелась прореха, чтоб легко было достать кругляш. Он проверил магазин автомата, сунул в подсумок три запасных, ремень оружия перекинул через голову. Отойдя немного назад, оглядел себя в зеркало, висящее на стене между окошками‑бойницами. Взял с полки большую желтую шляпу, сплетенную из арбузных стеблей, нацепил на голову. Снова встав перед зеркалом, поправил черную ленту на шее и указательным пальцем медленно сдвинул шляпу назад.
Она повисла ниже затылка. Макота опять выглянул в окно. Ферма Соломона Израилича осталась позади, впереди дорога плавно поворачивала – Дворец вот‑вот откроется взгляду. Из кабины его наверно уже видно. Атаман собрался выйти из салона, когда Дерюга в коляске вскочил, уставившись на что‑то. Повернул голову к «Панчу», заметил хозяина в окошке и показал рукой вперед.
Макота поспешил к двери, миновав второй отсек, очутился в кабине, где за рулем сидел Бритва, а рядом Лопасть и Гангрена.
– Что здесь?
В широкую крестообразную щель между броневыми листами, закрывающими лобовое стекло, был виден Дворец. На первом этаже его за проемом вывороченных дверей мигнул яркий свет – там что‑то взорвалось – и спустя мгновение сквозь рокот мотора донесся приглушенный грохот.
– Второй раз уже, – прошипел Бритва, не оглядываясь. – Кто‑то там воюет.

* * *

Граната попала в грудь целившегося в них бандита и взорвалась, отбросив его назад. Грохот покатился по коридорам Дворца.
Взрыв и был сигналом для прячущихся вокруг здания фермеров. Но прозвучать он должен был позже, Туран с Белорусом и Крючком рассчитывали незамеченными проникнуть внутрь и открыть огонь, уже находясь там.
– Он бы нас подстрелил! – крикнул Белорус, оправдываясь.
Туран молча толкнул дверь… то есть попытался толкнуть. Она распахнулась сама за мгновение до того, как рука уперлась в нее, и на пороге предстал удивленный Чеченя – голый по пояс, в узких штанах из блестящей черной кожи, с ядовито‑зелеными подтяжками, украшенными узором из черных ромбов. Чеченя всегда ревностно относился к своей внешности и теперь, когда Макота надолго уехал, развернулся вовсю – он был даже как‑то по‑особому подстрижен, над лбом торчал хохолок густо напомаженных жиром волос, а штаны были заправлены в сапоги с длинными острыми носами, высокими каблуками и шпорами‑звездочками.
В одной руке его был небольшой однозарядный пистолет, в другой, отведенной за спину, – плеть‑треххвостка.
Он выстрелил и ударил одновременно. Пуля, словно бритва, взрезала кожу на скуле Тима Белоруса, стесала мочку его правого уха и улетела дальше во двор. А плеть ударила Турана по плечу.
– Ах ты, сука!!! – взревел Белорус, налетая на Чеченю. Тот отпрянул, Туран выстрелил, перескочил через свалившееся на пол тело и остановился в начале лестницы, ведущей на второй этаж. Повернулся.
– Ты как?
– Жив, жив! – Белорус прижимал ладонь к шее под ухом, и Туран решил, что он сильно ранен – но когда рыжий убрал руку, стало видно, что хотя крови много, рана не такая уж опасная.
– Надо перетянуть.
– Брось! – Оттолкнув его, Тим бросился вверх по лестнице. – Не слышишь, что ли? Там уже кричат!
Они знали: сейчас фермеры с трех стороны вбегают во Дворец через двери и лезут в него через окна.
– Ты кровью истечешь! – крикнул Тим, спеша за Белорусом. Позади раздавался топот Крючка.
– Не истеку, потом завяжем! Надо с теми, кто наверху, разобраться!
В этом и состоял план: Туран, Белорус и Крючок, тихо сняв охрану на воротах и пройдя через двор, должны были подняться на верхние этажи Дворца и с лестницы подать сигнал остальным, притаившимся в кустах вокруг здания, выстрелив из «хорька» в большой зал первого этажа. Но теперь все могло сорваться – находящиеся в зале бандиты, не получив свою порцию гранатных осколков, успеют схватиться за оружие и прийти в себя прежде, чем фермеры перестреляют их.
Поняв это, Белорус приостановился и крикнул:
– Дальше вдвоем давайте, а я селюкам внизу помогу!
Он бросился по пустому коридору ко второй лестнице, которая вела в зал.

Глава 17

В сопровождении Лопасти, Гангрены и Бритвы атаман быстро вошел в зал. Уже давно бандиты для обогрева спалили паркет и прочее, что можно было спалить, и теперь рубили деревья на ближайшем пустыре. Дрова складывали под лестницей. Сейчас куча поленьев пылала вовсю, гудящие языки пламени с двух сторон вырывались из‑под лестницы, дым постепенно заполнял зал.
В дыму лежали тела. Макота заспешил между колонн, выставив перед собой автомат. Вооруженный самострелом Лопасть и Гангрена со своей устрашающей дубинкой наперевес шли по бокам от него, а Бритва то и дело склонялся над телами, заглядывая в мертвые лица, помахивал над ними своим кривым узким ножом с волнистым от постоянных заточек лезвием, будто сожалел, что не он убил этих людей.
Хотя не все здесь были мертвы – на пути атамана попались несколько тяжелораненых.
Как и не все здесь были бандитами – ближе к окнам он заприметил нескольких мертвецов в обносках батраков.
Макота остановился у лестницы и замахал рукой, разгоняя дым. Что все это значит? Фермеры напали на Дворец? Иначе никак не объяснишь… Но теперь ни одного живого противника здесь нет. То есть они отступили, заметив приближающиеся машины, причем убегали так спешно, что даже не успели забрать тела и тем выдали себя.
А где Чеченя?
– Чеченя! – крикнул атаман и бросился вверх по лестнице, не забыв по дороге перевести кругляш на левом боку в среднее положение. – Эй!
Этот идиот не только предал его – еще и не смог отстоять Дворец от каких‑то несчастных фермеров! Слыша позади топот охранников, Макота пронесся по коридору, вбежал в зал, где когда‑то были прикованы боевые мутафаги и фермерский шакаленок. Выглянул в оконный проем без стекла – и ярость на его лице сменилась изумлением.
Все машины клана, которые атаман не взял в поездку к Кораблю, были перевернуты. Два мотофургона лежали на боку, третий – вверх колесами, раздавив «коновязь» с мотоциклами. Мотоциклетку вообще забросили на крышу сарая с инструментами и запчастями, пристроенного к левому крылу Дворца.
Не веря своим глазам, он шагнул ближе к окну. Лопасть с Гангреной стояли позади, с первого этажа доносились голоса – в зал входили другие бандиты.
– Да как же это… – хрипло начал атаман и запнулся. Впервые он сталкивался с чем‑то настолько невероятным и не знал, что делать, как реагировать на увиденное, куда бежать и кого убивать. Какая сила могла перевернуть машины? Кто способен забросить на сарай мотоциклетку, будто это камушек?! Приоткрыв рот, он поднял руку и пальцами провел по лицу.
– Хозяин! – прошипели сзади. – Один живой еще, внизу!
Атаман начал поворачиваться – и тут где‑то недалеко застучало, и низко над головой полетели пули.
Он успел разглядеть: ворота, мусорная куча, овраг и рядом с ним – небольшая машина с открытым кузовом. На переднем сиденье стоял, выпрямившись во весь рост, Туран Джай. Рядом был кто‑то еще, с рыжими волосами, а сзади – Крючок, который палил в атамана из ручного пулемета.
Пули пошли веером, сзади глухо замычал Лопасть. Макота, позабыв про световой доспех, упал и пополз прочь от окна, к Гангрене и Бритве, присевшим у стены. Лопасть распластался на полу, приподняв голову, искоса глядел на развороченную пулями грудь, и грубая рожа его была очень удивленной. Очередь смолкла, атаман вскочил и бросился к выходу, низко пригибаясь. Лопасть, с трудом приподняв руку, попытался ухватить его за лодыжку, но не смог – силы покидали огромное тело вместе с жизнью. Снаружи опять застучал пулемет. Макота вслед за Бритвой вылетел из зала, за ним ломанулся, едва не своротив плечами дверной косяк, Гангрена.
– Где живой?! – рявкнул Макота с такой звериной яростью, что Бритву сила его голоса едва не унесла прочь по коридору, словно сухой лист.
– Там! – Бандит побежал к ведущей вниз лестнице, навстречу удивленным голосам и крикам.
Вслед за ним атаман миновал поднимающегося навстречу Дерюгу, который протянул к хозяину руку, но сказать ничего не успел – тот отпихнул его так, что помощник спиной врезался в стену и едва не упал.
– За мной! – крикнул Макота на бегу.
Что бы там ни случилось с машинами во дворе, кто бы ни напал на Дворец, он знал одно: шакаленок жив и недалеко!
В дверях, ведущих во двор, лежал человек в черных кожаных штанах с ярко‑зелеными подтяжками.
– Хозя… – прохрипел он. – Ты верну… Хорошо…
В правый бок Чечени с близкого расстояния выстрелили из обреза – его сильно обожгло, дробь разворотила кожу и раздробила ребра.
– Кто напал?! – спросил Макота, склоняясь к нему, хотя и так знал ответ. – Шакаленок и фермеры?
– Шака… ленок, – подтвердил Чеченя. Рука его поднялась, скрюченные пальцы погладили атамана по щеке. – И ферме… ры. Ты пришел. Ты со всем разбе… все… решишь.
Он жалостливо улыбнулся.
– Хозя…
– Предатель, – бросил Макота, выпрямился и выстрелил Чечене в голову. Потом развернулся к подбежавшим Дерюге с Гангреной. – Назад в машины! Едем!
– Куда, хозяин? – крикнул Дерюга, когда Макота поспешил по коридору обратно в зал первого этажа. – Фермеров громить?
– С фермерами потом! Шакаленок рядом, я его видел! За ним!

* * *

После выстрела Белорус слегка оглох на левое ухо, к тому же кровь все никак не хотела останавливаться, и когда они вернулись в машину, рыжий был бледен, а руки у него тряслись. Пока Туран заводил мотор и выкатывал сендер из оврага, Крючок перемотал раны так, что голова Тима, казалось, стала вдвое больше.
– Бандюки внутри уже, – сообщил он, прижимая ладонь к скуле. – Щас за нами ломанутся.
Из‑за тугой повязки нижней челюстью он ворочал с трудом и говорил невнятно, шамкая, как беззубый дед.
– Сволочи, всю красоту мне попортили. Или, может, я, наоборот, только краше стану, а?
– Ставро говорил: шрамы украшают мужчину, – откликнулся Туран, останавливая машину на краю оврага, боком ко Дворцу.
– Шрамы украшают мнение мужчины о себе. А мужчину украшают женщины, – возразил Белорус.
Туран повернулся к Крючку на заднем сиденье. Тот поднял пулемет с дырчатым кожухом, закрывающим большую часть ствола, и большим круглым магазином похожим на тот, что у «хорька». Привстав, Туран окинул взглядом Дворец, собрался, было попросить Белоруса, чтобы достал бинокль, лежащий в кожаном кармане на дверце, но увидел знакомый силуэт в окне третьего этажа. На голове человека была широкополая шляпа.
– Крючок, вон он. Нет, подожди. – Перегнувшись через спинку, он схватился за ствол, который лопоухий направил в сторону Дворца. – Я знаю, ты его убить хочешь не меньше моего. Но нам нужно весь клан уничтожить. Хотя бы всех тех, кто сейчас с ним. Слышишь?
Крючок кивнул, и когда Туран отнял руку, поднял ствол немного выше. И засадил очередь по окнам.
Вскоре они неслись по извилистой земляной дороге, и привставший Белорус, глядя в бинокль, комментировал происходящее позади:
– Так, выбегают наружу… Вокруг машин своих суетятся… Главного не вижу их, но «Панч» твой центральную дверь закрывает. Мотоциклетка завелась, сендер… второй… Поворачивают… А вот и самоход поехал!
– Бандиты нас заметили? – спросил Туран, выруливая на дорогу, по которой они подъехали к Дворцу. Далеко впереди бежала небольшая толпа, от нее то и дело отделялись люди, сворачивали к полям и пустырям вокруг – фермеры, участвовавшие в нападение, спешили убраться подальше.
– Заметили, потому что уже за нами едут, – ответил Белорус.
Увидев, что впереди тянется относительно ровный участок дороги, Туран позволил себе оглянуться.
Крючок стоял коленями на заднем сиденье, положив пулемет между тюками так, чтобы можно было в любой момент открыть огонь по преследователям. Их машины катили неровным строем, впереди черная мотоциклетка и два сендера, за ними «Панч», потом остальные.
Белорус приложился к фляге с водкой, морщась от боли в щеке, и Туран спросил:
– Ты как себя чувствуешь?
– Как чувствую… Бодр, как всегда!
– Ты уже не такой бледный. Стрелять сможешь, когда понадобится?
– Ясное дело!
– Ладно.
Показав на лежащую под задним сиденьем замотанную в мягкую кожу гравипушку, Туран попросил Крючка:
– Дай ему ту штуку.
Не отрывая взгляда от машин сзади, Крючок достал устройство и сунул Белорусу.
– Разверни ее и положи между сиденьями.
Тим сорвал шнурок, развернул кожу, а Туран добавил, обращаясь к лопоухому:
– Не стреляй пока. Патронов у нас уже не так много, а они пока не догоняют…
– Да вот как раз уже и догоняют! – перебил Белорус, снова поднимая бинокль.

* * *

Сидящий между Бритвой и Гангреной атаман, сжав кулаки, уставился на монитор. В нижней части мерцало множество точек, а три, яркие, были впереди – но все это его собственные машины. Ту, на которой катили беглецы, отмечала тусклая крапинка под верхним краем экрана. Стрелять нельзя, ракеты взорвут своих… Хотя если бы даже одна полетела куда надо – все равно нельзя! Шакаленок нужен живым, обязательно живым – чтобы сначала пытать, а после продать воющий полутруп небоходам. А раз так, никаких ракет, машину беглецов надо остановить другим способом.
В кабине «Панча» рядом с монитором чернел прикрученный к панели блок с решеткой динамика и микрофоном на закрученном тугой спиралью шнуре. Макота потянул его к себе, покрутил настройку. Зашипело, затрещало… Он крикнул:
– Дерюга! Дерюга, на связь, твою мать!
Сидящий в коляске черной мотоциклетки помощник откликнулся:
– На связи!
– Их надо остановить!
– А то я не знаю!
– Ну, так останови! Но чтоб шакаленок жив был!
– Если мы машину подобьем, если перевернется, то его может…
– Неважно мне, че там его «может»! – заревел Макота в микрофон, и в своей коляске Дерюга вздрогнул, когда его динамик задребезжал от вопля Большого Хозяина. – Сказал: остановить, шакаленка живым взять!
– А остальные? Их там двое, рыжий да Крючок кажись…
– С остальными, что хошь делай! Не, Крючка тоже неплохо бы живым, я б его на радиатор «Панча» повесил за уши, но ежели помре – некроз с ним! Но шакаленок…
Макота подался вперед, сквозь крестообразную щель, вперив взгляд в затылок помощника, который полулежал в коляске черной мотоциклетки впереди.
– Ежели вы машину подорвете ихнюю, и шакаленок сдохнет, или ежели подстрелите его ненароком до смерти, я тебя убью. Слыхал, Дерюга? Я тебе это обещал уже не раз, но сейчас хочу, чтоб до ума тебе дошло, хорошо дошло: шакаленок помре – так и ты тоже. Пилой своей напополам тебя развалю, понял? Я тебе это обещаю как на духу! Но ежели жив останется, тот, кто машину его остановить сумел и самого шакаленка повязал, получит четверть сотни гривен серебром, а ты, Дерюга, – столько же. Полсотни монет между вами разделю! Мое слово! Всем передай, Дерюга, не забудь! Ты за жизнь шакаленка передо мной отвечаешь! Всё, работай!
Он бросил микрофон, не отрывая взгляда от головы помощника впереди. Тот некоторое время сидел неподвижно, обдумывая ситуацию, затем подался вперед и отдал приказ водителю. Мотоциклетка, ехавшая точно позади машины беглецов, стала смещаться левее, где взревывали двигателями два сендера.
Фермерские поля остались позади, погоня неслась вдоль сухого русла реки. Макота откинулся на спинку, потирая рукоять светопилы. В груди пекло, но это было не привычное ощущение, какое возникало у него перед боем, – нет, оно означало нечто другое…
Что‑то не так.  Он чувствовал это. Почему фермер едет в этом направлении? Зачем вообще они напали на Дворец?
В душе атамана Макоты крепло убеждение, что его пытаются обвести вокруг пальца – но он пока не мог понять, как именно.

* * *

― Э, куда они делись? – прокричал Белорус, оглядываясь.
Туран кинул взгляд через плечо. Погоня длилась уже долго, и с учетом скорости, которую развили машины, до Железной горы оставалось не очень далеко – скоро будут ямы тарантулов, по правую руку начнется русло сухой речки, тогда и Столовая гора откроется взгляду. Давным‑давно, совсем в другой жизни, Туран проделал путь от еще не разгромленной фермы отца до Железной горы за гораздо более долгое время.
Крючок уже трижды открывал огонь из пулемета, отгоняя мотоциклетки и сендеры, будто свору волков. «Панч» пылил немного дальше. Туран намеренно не увеличивал скорость, чтобы не оторваться совсем от самохода, чтобы сидящий там враг не прекратил погоню, предоставив другим машинам преследовать беглецов, – но старался и чересчур не тормозить, чтобы не подставить под удары ракет. Это была опасная езда: следить за неровностями дороги, лавировать, уходя от выстрелов, и притом соблюдать дистанцию. Небо затянула серая пелена, дул холодный ветер, было промозгло и очень влажно, однако Туран вспотел, капли ползли по лбу, приходилось смахивать их рукавом, на мгновение отрываясь от руля, который ходил ходуном, трясся и дергался под руками, и тут же снова впивался в него негнущимися пальцами.
Машина позади вроде стало поменьше – он не видел черной мотоциклетки и одного сендера. Они могли отстать, скрывшись от взгляда за «Панчем», но зачем? Неужели Макота все же решился использовать ракетомет?
– А это что впереди? – спросил Белорус.
– Ямы, – ответил Туран. – Там паутина тарантулов.
– Что еще за тарантулы?
– Так их фермеры называют… вроде пауков больших. Они мутафагов жрут, которые к ним попадают, ползунов, горбатых гиен, даже волков.
– Так поворачивай!
– Не могу, другой дороги нет. Между этими дырами проедем, я тут много раз…
Он не договорил – слева из‑за длинного бетонного здания без крыши, ревя и оставляя за собой темные клубы, вынеслись мотоциклетка с сендером.
– Крюк, ты что, не видел, как они свернули?! – завопил Тим, хватаясь за пистолет.
Туран втянул голову в плечи, сгорбился за рулем, впившись взглядом в дорогу впереди, поворачивая руль то влево, то вправо. Лишь слегка снизив скорость, он лавировал между круглыми темными дырами в земле, а над его головой палил Белорус и сзади громко стучал пулемет Крючка.
Совсем рядом взревел чужой двигатель, сквозь рокот донеслись крики, земля вздрогнула… Туран не видел, что произошло, но Белорус крикнул:
― Есть! Он провалился! Крюк – молоток, пробил скат ему!
Переднее колесо с водительской стороны пронеслось по самому краю очередной ямы, взгляду на мгновение открылся затянутый толстой липкой паутиной земляной котел, на дне которого копошилось что‑то большое, влажно поблескивающее. Туран крутанул руль, резко подавшись вбок, машину занесло, она пошла юзом, колеса зашипели, вздымая фонтаны земли и камней, – и ямы остались позади.
Он ударил по газам и лишь затем позволил себе кинуть взгляд через плечо.
Сендер, выруливший из‑за бетонного здания на обочине, провалился в одну из ям, повис там в паутине, так что только багажник торчал над поверхностью. Черная мотоциклетка ехала позади, но медленно – бандиты не знали этот путь так, как Туран, и не рисковали на большой скорости пересекать опасный участок. В коляске стоял, выпрямившись во весь рост, знакомый молодой бандит – кажется, его звали Дерюжкой, – и целился в машину беглецов из автомата, а сзади к ямам подъезжали остальные машины.
Туран крикнул «Берегись!» одновременно с Белорусом. Дерюжка дал длинную очередь, они пригнулись, пули пролетели над головами, пошли ниже, ударили в поклажу, ремнями притороченную сзади, в багажник… Очередь смолкла. Туран повернул раз, другой, чтобы бандит не смог прицелиться заново, и справа потянулось сухое речное русло.
Впереди на фоне неба маячила Столовая гора. Туран поглядел на черный блок рации, прикрученной к панели справа от руля. Очень скоро надо будет воспользоваться ею.

* * *

Макота потянул на себя микрофон, подкрутив настройку, процедил:
– Ну что, умник, упустил их?
В ответ помощник тихо выругался, и он повысил голос:
– Упустил и сендера лишился! Моего сендера! Скоко людей в нем было?!
– Пятеро, – ответил Дерюга. Черная мотоциклетка, проехав между последними ямами, увеличила скорость. «Панч» тяжело покачивался, Бритва, вцепившись в руль, приподнялся, выглядывая в щель, и часто облизывал сухие серые губы.
– Пятеро! И машина!
– Это неизбежные потери, хозяин.
– Чего‑о?!!
– Неизбежные, говорю, – ровным голосом повторил Дерюга. – Ты сам посуди – мы ж гонимся за ними. Они по нас стреляют, пулемет там у них. Эти… препятствия всякие на пути. Не может быть, чтоб такое дело – и без потерь. Я и говорю: неизбежные…
Макота так сжал микрофон, что тот треснул. Вдохнул, с шипением втягивая воздух между сжатыми зубами, и медленно‑медленно выдохнул. Машина беглецов резво катила далеко впереди вдоль сухого русла, приближаясь к повороту, за которым была приземистая широкая гора с плоской вершиной.
– И что ты делать дальше будешь, Дерюга? – спросил Макота подозрительно спокойным голосом.
«Панч» проехал между последними ямами, и Бритва сразу дал газу. Все остальные машины каравана ехали впереди.
Черный микрофон молчал. Атаман подождал, пока самоход не разгонится, и сказал:
– Отвечай!
– Столовая гора там, видишь? – прозвучало в ответ. – Там шакаленка и возьмем.
– Как?
– Окружим его. На вершину по склону с разных сторон подняться можно.
– Как ты его окружишь?!
– Хозяин, ты ж видишь: они не шибко быстро жмут. Не разгоняются, вроде не хотят, чтоб мы их из виду упустили. Раньше толком у нас их обогнать не получалось, потому что вокруг дороги эта… непроходимость сплошная. Еле‑еле Аглай и Миха смогли.
Аглаем звали водилу черной мотоциклетки, а Миха управлял сендером, свалившимся в яму.
– Слышишь меня, хозяин?
– Слышу, дальше говори!
– Так я и говорю: раньше мы обогнать их не могли, потому что только на дороге этой и разгонишься. А щас – глянь, что вокруг.
Атаман глянул. По левую руку было поле, там и сям из земли торчали ржавые железяки, остатки древней кирпичной кладки и бетонных плит, а справа был крутой берег, ведущий в сухое русло. С обеих сторон местность позволяла развить приличную скорость. Впереди русло и шедшая вдоль него дорога плавно поворачивали, и за поворотом, где росли деревья с пышным кустарником, высилась гора.
– Ну и че? Хошь сказать, теперь их обогнать можно?
– Ну да! И на гору с разных сторон выскочить. Надо только поворота дождаться, чтоб не разглядели они, что у нас машины по сторонам разъезжаются. Ты скажи Бритве, чтоб он дальше прямиком за ними рулил, сзади их подпирал, а мы с братвой окружим… Ты не сомневайся, на вершине их возьмем, никуда не денутся.

* * *

– Так может пора уже? – спросил Белорус, ткнув пальцем в рацию. – Где там друзья твои?
– Они мне не друзья, – ответил Туран. – И сейчас рано, гора их закрывает. Вызову их, когда на вершине будем.
– Это если они там, – заметил Белорус. – А если нет? Мы ж не знаем этого… Если нету их – нам точно конец. Крючок, эй! Где там бандюки?
– Не вижу, – донеслось сзади.
Они как раз проехали заросший деревьями и высоким кустарником поворот, и машины преследователей исчезли из виду. Зато до склона Столовой горы оставалось всего ничего. Да и склон небольшой – гора эта смахивала больше на крупный холм.
– С вершины мы место, куда едем, увидеть должны? – уточнил Белорус, и Туран кивнул.
– Да. Я вызову небоходов, а вы приготовьтесь.
– Да мы и так ко всему готовы!
Машина качнулась, когда начался склон, и покатила в гору. Откинувшись на сиденье, Тим поднял пистолет стволом к небу. Крючок сказал:
– У меня предпоследний магазин.
В дорогу они взяли много патронов, но путь из Крыма до Дворца неблизкий, трижды на машину нападали кетчеры, и приходилось отстреливаться.
– Ну, так не пали в белый свет, прицельно бей, – буркнул Тим, зная, что Крючок так и делал. Ситуация не нравилась Белорусу: бандитов слишком много, они слишком близко, а получилось ли у Макс заинтересовать небоходов – неизвестно.
Где там, кстати, бандитские машины? Сунув пистолет в кобуру и ухватившись за спинку сиденья, Белорус начал привставать, чтобы оглядеть дорогу позади, но тут они достигли вершины.
Она поросла травой и мелким кустарником. Немного увеличив скорость, Туран потянул микрофон и сказал Белорусу:
– Включай. Ты все помнишь?
– Да уж помню. – Усевшись ровнее, тот включил рацию и стал медленно крутить ручку настройки.
– Говорит Туран Джай! – громко произнес Туран в микрофон. – Туран на связи! Меня слышно? Говорит Туран Джай!
Он монотонно повторял слова, шипение и свист лились из динамика, машина катила дальше, черная резина подминала траву, а впереди над краем медленно выпячивалось что‑то темное, с узкой вершиной.
– Это, что ли, и есть Железная гора твоя? – спросил Белорус.
– Да, это она. Говорит Туран Джай!
– Недалеко осталось… О, а это чего?
Заслышав сквозь помехи неразборчивый голос, Белорус немного прокрутил верньер в обратную сторону. Еще чуть‑чуть…
Голос донесся вновь:
– Говорит Карабан Чиора! Рой Небесных Шмелей! Кто на связи?!
– Это Туран Джай! – повторил Туран. – Я еду на встречу с вами, но…
– Слева! – вскрикнул Белорус.
Из‑за края вершины вылетела черная мотоциклетка, и сразу за ней – две машины.
И тут же еще три показались справа – с двух сторон они понеслись к беглецам, расходясь веером, чтоб окружить.
– Гони! – взревел Белорус.
Туран так вдавил газ, что их швырнуло на спинки сидений.
Но было поздно – бандиты приближались слишком быстро, беглецы не успевали проскочить. Увидев надвигающийся слева сендер, Туран ударил по тормозам, и тут же в борт справа врезалась другая машина. Но зато третья проскочила мимо прямо перед капотом – и столкнулась с черной мотоциклеткой. Водитель успел свернуть, и удар опрокинул ее набок. Коляска задралась к небу, из нее вылетел в ворохе смятых одеял Дерюга. Он покатился по земле, еще одна машина едва не наехала на него, резко повернула, и Дерюга оказался под ней, прокатившись между колесами. Три оставшиеся машины с ревом пронеслись мимо и начали поворачивать.
Когда сзади вскрикнул Крючок, а из капота повалил дым, Туран вскочил. Их догнали, он не успел связаться с небоходами – все срывалось! Туран вскинул гравипушку. Белорус, выстрелив дважды, полез назад, чтобы помочь Крючку, которому смятый борт зажал ногу, но лопоухий оттолкнул его и дал очередь в грудь прыгнувшего на багажник бандита. Того отбросило назад, Крючок повел стволом, накрыв пулями вставшую неподалеку машину, резко повернулся и выпустил остаток в другую. Пока он перезаряжал, Белорус опустошал магазин своего пистолета.
Гравипушка заработала, забулькало серебристое вещество, Туран повел раструбом кверху – и стоящий рядом сендер, из которого лезли оглушенные ударом бандиты, подскочил в воздух; качнул – и машина свалилась на другую. Заскрипело железо, кто‑то завизжал.
– Берегись! – прорычал Белорус. Распахнув дверцу, он выпал на землю.
Беглецы оказались в окружении бандитских машин, которые столкнулись друг с другом и встали. Часть бандитов были оглушены или сильно ранены, другие убиты пулями Крючка и Тима, третьи с очумелым видом выбирались наружу. Два сендера, избежавшие столкновения, пронеслись мимо, круто развернулись и поехали обратно, сидящие в них открыли огонь, пули засвистели вокруг.
Крючок, сумев высвободить ногу, вставил в пулемет последний диск и снова открыл огонь. Туран гравипушкой сумел подцепить еще одну из столкнувшихся машин, поднял ее в воздух и швырнул навстречу несущемуся к ним сендеру, но тот резко вильнул, избежав столкновения.
Лежащая на боку черная мотоциклетка вдруг качнулась – и встала на все колеса. Рядом выпрямился Белорус, заорал:
– Сюда! Ко мне!
С дальнего склона на вершину выкатил «Панч».
Тим перекинул ногу через сиденье, когда сзади на него бросился Дерюга. Вцепившись в повязку на темени, занес нож.
Туран, сунув гравипушку за ремень, перегнулся через спинку и схватил за плечо Крючка:
– За мной давай!
Тот прекратил стрелять, когда в капоте одной из приближающихся машин вспыхнул огонь. Водитель, ослепленный дымом, потерял управление. Туран увидел, как стремительно надвигается сендер, и выпрыгнул наружу. Покатился, вскочил. Взревел двигатель черной мотоциклетки.
– Садитесь! – проорал Белорус. Дерюжка куда‑то подевался вместе с повязкой Тима, скула и шея которого были в крови.
Горящей сендер врезался в тот, на котором ехали беглецы, когда Туран прыгнул в коляску. Громыхнул взрыв. Сзади подкатывал «Панч», вокруг кричали и стреляли, дым быстро заволакивал место столкновения.
– Где Крюк?! – крикнул Тим.
– Он был там, когда она взорвалась!
Белорус отвернулся, и мотоциклетка рванулась с места. Туран понял, что сжимает в руках помповик Ставро – он не помнил, как хватал его с заднего сиденья.
Мотоциклетка пронеслась через вершину и соскочила на склон. Взгляду открылось большое поле, за которым темнел остроконечный клык – Железная гора. У подножия росла старая липта‑мутант с закрученными большой спиралью ветвями. Вокруг стояли четыре авиетки, между ними виднелись две большие палатки, а над вершиной горы висел дирижабль. Макс Знаток выполнила обещание: она договорилась с Гильдией, и те прислали летучий отряд на место, где Туран пообещал встретиться с ними и вернуть железный чемоданчик, переданный ему когда‑то Карабаном Чиорой.

* * *

Макота не сразу понял, что происходит впереди. Дым, искореженный металл, крики, выстрелы… Сообразив, что к чему, он подался влево, вытянул ногу и вдавил педаль газа, упершись подошвой в ступню Бритвы с такой силой, что тот зашипел от боли. На мониторе точки слились в одно большое пятно, а под верхним краем появилась ярко сияющая область – так локация показывала Железную гору, состоящую из древней металлической рухляди, которую непонятная сила стянула к одному месту, спрессовала в единую массу. Произошло это давным‑давно, после гору много раз засыпали песчаные бури, но даже теперь видны были очертания смятых автомобилей и газовых колонок, искореженных вагонов, цистерн и балок…
В сторону Железной горы от сросшихся точек по монитору быстро двинулась одна, и атаман зарычал, увидев, как из кучи‑малы вырвалась черная мотоциклетка, в которой сидели не бандиты, а двое беглецов.
– Объезжай! – Он еще сильнее вдавил педаль. – Объезжай и за ними!
Бритва только начал поворачивать руль, когда из дыма возник Крючок. Он ковылял навстречу, волоча левую ногу, залитую кровью от бедра до ступни, похожую на лохматую звериную лапу, из которой под коленом торчало что‑то белое, острое, напоминающее слом кости. В руках его был пулемет. Гангрена глухо хекнул, увидев лопоухого, раскрыл дверцу с правой стороны и полез наружу, доставая обрез из чехла на ремне. Макота крикнул Бритве:
– Дави его!
«Панч» надвинулся на Крючка, тот исчез из виду…
И возник опять – прямо за щелью в броне появилось его лицо. Крючок просунул ствол пулемета в щель и открыл огонь.
Пули вбили Бритву в спинку сиденья. Ствол стал поворачиваться, пули пошли вбок, к Макоте, который застыл, не в силах шевельнуться, в то время как Гангрена, зацепившийся за что‑то полой куртки, с рычанием пытался высвободиться – а ствол все поворачивался, забрызганное кровью и покрытое пятнами гари, но невероятно спокойное, равнодушно‑сосредоточенное лицо Крючка маячило прямо за щелью, и вот одна пуля ударила мертвого Бритву в правое плечо, другая пробила спинку сиденья, третья пролетела над рычагом передачи, а четвертая должна была попасть Макоте в грудь, если бы вылетела из ствола – но патроны в диске закончились и пулемет смолк.
«Панч» катил дальше, постепенно замедляя ход. Бритва таращился перед собой мертвыми глазами, Гангрена, оторвав подол куртки, вылез на подножку и пытался выстрелить, но обрез заело. Взгляды Крючка и Макоты встретились. Крючок, бросив пулемет, вытащил из‑за ремня однозарядный пороховой обрез.
Что‑то тонко зазвенело, синие сполохи озарили кабину, и Макота резко выставил перед собой руку.
Световой диск вошел точно в щель – и потом в лицо Крючка, брызнувшее красно‑серым. Грохнул выстрел. Макота, прикрывшись рукой, отключил пилу. Его так сильно ударило в грудь, что он задохнулся и теперь пытался вдохнуть, широко разевая рот.
Когда он снова поглядел вперед, Крючка за лобовой броней уже не было. По груди атамана еще пробегали круги зеленого света, который отразил вылетевшую из самострела пулю. Макота с сипом вдохнул. Сунувшийся обратно Гангрена глянул на него и прогудел, как ни в чем не бывало:
– Жмурика надо из‑за баранки выкинуть.
– Я его сделал, – хрипло сказал Макота.
– Че?
– Я его сделал! Он Бритву сделал, а я его!
– А‑а… Ну да, молодцом, хозяин. Так че, дальше ехаем? Машина уже встала почти…
– Сделал! И всех их сделаю! – повторил атаман и ударил кулаком по приборной доске перед собой.
И едва не прикусил язык, услышав щелчок двух тумблеров, которые он сдвинул этим ударом.
Тонкое шипение раздалось над головами беглецов, когда мотоциклетка уже почти преодолела спуск.
Две дымные полоски прочертили воздух. Они унеслись вперед, пробили лишенную листвы спиральную крону липты – и два взрыва красно‑черными цветками распустились на склоне Железной горы.
– Он таки решил палить из своего ракетомета! – крикнул Белорус, не снижая скорости.
– Нам это на руку! – прокричал в ответ Туран, оглядываясь. В верхней части склона показался «Панч» и два сендера. В каждом сидели по четыре‑пять человек.
– Почему на руку?
Туран, перекинув через плечо ремень обреза, показал вперед.
– Потому что они решат, что это по ним ракеты бьют.
– Авиетки движутся! – перебил Белорус.
– Про это я и говорю!
К рокоту двигателя добавились частые выстрелы позади. Белорус начал вилять, лавируя между ухабами и рытвинами, усеивающими поле, что раскинулось у подножия Столовой горы. Впереди все четыре авиетки тронулись с места после того, как в кабины забрались выбежавшие из палаток люди. Крылатые машины стала разворачиваться, две медленно покатили наискось от Железной горы, а третья понеслась навстречу и вскоре оторвалась от земли.
Выстрелы сзади почти стихли, но вскоре возобновились с новой силой – только теперь половина бандитов стреляла вверх. Белорус увеличил скорость до предела, и когда авиетка пронеслась низко над ними, прокричал:
– Ну, точно! Они решили, это по ним ракетами долбанули!
Ответом ему был частый стук пулемета – авиетка открыла огонь.
В воздух поднялись еще две, а за ними и четвертая. Она полетела точно вслед за первой, которая разворачивалась над вершиной Столовой горы, другие заложили крутые виражи.
Туран заметил рацию, прикрученную к бортику коляски – не такую, как в их машине, но похожую, – и схватился за микрофон.
– Это Туран Джай! Это Туран! – закричал он, поворачивая верньер. – Карабан Чиора! Кто‑нибудь из Гильдии – слышите меня? На авиетках! Мы едем в черной мотоциклетке, остальные, которые за нами, – машины бандитов! Уничтожьте их!
Железная гора была совсем рядом, Туран отчетливо видел бледно‑зеленую кору липты, ее вылезшие из земли корни, видел даже то место, где зарыл железный ящик. За деревом и между корнями залегли, выставив стволы, несколько небоходов.
– Это Туран Джай! Кто‑то из Гильдии слышит?..
Знакомый голос прозвучал из динамика:
– Я тебя слышу, шакаленок. Готовься, щас сдохнешь.
От неожиданности Туран выпустил микрофон, будто это была какая‑то ядовитая тварь. Оглянулся. «Панч» несся сзади, сендеры – по бокам от него. Авиетки летели с четырех сторон, образовав вершины креста.
В машине, накрытой перекрестным огнем пулеметов, взорвался бак – сначала капот, а после и вся она вспыхнула факелом. У одной авиетки задымился хвост. Дверца «Панча» распахнулась, наружу высунулась рука с автоматом, он застучал – и двигатель другой авиетки, только что развернувшейся в опасной близости от склона Железной горы и несущейся навстречу машинам, захлебнулся. Из носовой части посыпали искры, там что‑то взорвалось, и колпак почти остановившегося пропеллера перекосило. Авиетка нырнула к земле. Белорус заорал, нагнулся вбок, едва не выпав из седла. Рев и шипение воздуха накрыли мотоциклетку. У пропеллера было четыре лопасти, одна, обратившаяся книзу, концом зацепила рулевую вилку, сломала ее как спичку, выворотив из гнезда. Мотоциклетка перевернулась. Турана далеко выбросило из коляски, Белоруса швырнуло на мягкую землю перед машиной, и она упала на него сверху.
В кабине «Панча» Макота увидел несущуюся лоб в лоб авиетку и ударил по тормозам так, что Гангрена, не успевший ни за что схватиться, вмазался головой в броню перед собой. Раздался звук, будто лопнул упавший на камни глиняный горшок, и великан сполз под сиденье. Сам атаман больно ударился грудью о руль. В щель он увидел, как авиетка закрыла собой весь обзор, двигаясь низко над землей, будто скользя по ней брюхом. Обращенная книзу лопасть огромным плугом вспарывала почву.
Макота распахнул дверцу, полез наружу. Авиетка надвигалась, вздымая перед собой вал земли. Автомат мешал, он бросил его, встал на подножку. Крылатая машина, проехав еще несколько метров и почти коснувшись лобовой брони железным колпаком пропеллера, нижняя лопасть которого изогнулась дугой, остановилась.
Макота покачнулся, вцепился в дверь. Ноги немного дрожали – но совсем немного. Кружилась голова. Из глубокой царапины на правом запястье текла кровь, кожаный темляк светопилы пропитался ею, потемнел и стал скользким. Ни одной авиетки в небе видно не было – две, оставшиеся целыми, приземлились. И рокота машин не слышно. Зато со стороны Железной горы звучат выстрелы: залегшие вокруг дерева бандиты перестреливаются с небоходами.
Пошел дождь. Мелкий, холодный. Все вокруг подернулось серой дымкой. Окруженный влажной пеленой Макота выбрался на капот «Панча» – и тогда на него прыгнул Туран Джай.

* * *

Туран думал, что подобрался к «Панчу» незаметно, но он ошибался. Макота видел его, просто не подал виду. И когда шакаленок прыгнул сбоку, атаман, сцепив руки, врезал ему кулаками по голове. Прежде чем противник упал, схватил его, торжествующе ухмыляясь, поднял в воздух и швырнул на крышу «Панча».
Потом он полез следом. По дороге передвинул кругляш на левом боку в крайнее положение.
Туран упал на крышку люка, скатился с нее и замер, лежа лицом вниз.
Вдруг он понял: шансов у него не больше, чем у щепки в костре. Макота раза в три старше – и он с самого детства обманывал, дрался, убивал… Каким бы опытным и сильным ни казался сам себе Туран в сравнении с собой прежним, ехавшим на отцовском грузовике к Железной горе, в гости к Знахарке и Старику, – он по‑прежнему фермерский сын, а по кузову самохода к нему приближается настоящий, безжалостный, многоопытный бандит.
Привстав, он потянулся к обрезу на ремне за спиной, но понял, что того нет, остался в коляске. Тогда он взялся за гравипушку, но достать ее из‑за ремня не успел – носок сапога врезался в его лицо и отбросил назад. Туран упал на спину, гравипушка больно вдавилась в поясницу. Из носа, из разбитых губ и рассеченной десны потекла кровь. Сквозь выстрелы и шелест дождя доносились шаги, они были все ближе. Туран перевернулся на бок, снова пытаясь взяться за гравипушку – и получил второй удар в лицо.
Блеклые круги поплыли перед глазами. Приподняв голову, он пожевал губами и выплюнул красно‑белый комок выбитого зуба. Потом встал на колени. Мир качался вокруг, звуки стали далекими, глухими.
Макота шагал к нему, окруженный серой пеленой дождя, а еще – блеклым коконом зеленого света.
― Ошибся я, – сказал атаман. В руке его что‑то развернулось. Замерцал синий световой диск. – Думал, стал ты волком, но нет… Как был шакаленком, так и остался. Мутант с ними, с теми монетами. Ни за какие деньги это счастье не купишь – раскроить тебя на части, шакаленок.
Капли дождя шипели, мгновенно испаряясь с вращающейся поверхности диска. Макота сделал еще один шаг и ударил.
Туран, выдернув из‑за ремня гравипушку, прикрылся ею. Диск скрежетнул, из синего стал красным, треснувшую пушку вырвало из рук, внутри нее взбурлило серебристое вещество, капли его просочились наружу сквозь трещину, появившуюся в прозрачной колбе, – и, вместо того, чтобы упасть, устройство повисло в воздухе, медленно поворачиваясь. Это удивило атамана, на мгновение отвлекло его внимание, и Туран, вцепившись в напоминающую кастет рукоять, рванул светопилу на себя.
Скользкий от крови темляк соскользнул с запястья. Провернув светопилу, Туран ударил Макоту под мышку. Броня ярко вспыхнула, когда два света  вошли в противоборство. Диск налился не просто красным – ярчайшим, слепяще‑алым. И он не просто зазвенел – зудение его сверлом вошло в мозг.
А потом он повредил что‑то, находящееся под мышкой на левом боку атамана Макоты.
Туран не знал, что это, он увидел только, как окутывающий фигуру атаман световой кокон погас.
И тут же, полыхнув, исчез диск на конце серебристого стержня, торчащего из рукояти.
Туран вскочил и что было сил ударил Макоту ногой в живот.
Атаман еще не осознал, что доспех больше не защищает его, вообще не понял, что произошло, и потому даже не напряг мышцы, чтобы смягчить удар. Он упал на спину, корчась и пытаясь вдохнуть.
Снизу раздался оклик, Туран посмотрел туда – под «Панчем» стоял Тим Белорус. Он размахнулся и бросил помповик, который Туран подхватил и навел на Макоту.
Он помнил слова Ставро: поступи с ним так же, как он поступал с другими.
― Щенок! – прохрипел атаман, пытаясь встать. – Шакаленок! Я трахнул твою мать, перед тем как убить! Знаешь, как она выла… – Не договорив, он взвыл, когда Туран выстрелил ему между ног. Потом дернул рукоять, перезаряжая ружье. Гильза, кувыркаясь, полетела в сторону.
Лицо атамана стало маской непонимания, сменившегося ужасом, когда он увидел шевелящееся черно‑кровавое месиво у себя под животом, но маску эта расколола улыбка, похожая на безумный оскал, и Большой Хозяин захрипел:
– А брат твой? Когда я нож всадил ему в спину, вот это самой рукой всадил… – Макота поднял правую руку, ухмыляясь в лицо Турану, сжал ее в кулак. – Он тогда визжал, как свинья на бойне…
И снова атаман не договорил – голос его сорвался на визг, который вряд ли ожидаешь услышать от взрослого мужчины, когда Туран, нагнувшись, приставил ствол к плечу поднятой руки и выстрелил во второй раз. Сноп огня прожег ткань, сделав кожу пузырящимся пластиком, а дробь превратила кости и плечевой сустав в мелкие осколки, перемешанные с развороченной плотью. Из ноздрей, изо рта атамана потекла кровь.
Туран снова лязгнул затвором.
Чернота хлынула на Макоту, захлестнула его с головой, но он был сильным человеком. Он вынырнул из океана тьмы и прохрипел, брызгая красным:
– А Бориске я башку прострелил. Он молил, чтобы не трогали сына, но я сначала проткнул мальчишку, а потом уже… Твой отец сразу затих, когда…
Атаман смолк на полуслове, потому что Туран направил обрез ему в лицо, и последнее, что увидел Макота, был зияющий черный колодец ствола, ведущий в ад.
Гром оглушил его, пороховое пламя выжгло глаза, дробь пробила переносицу и лоб, превратив мозг в дымящую кашу.
И не стало атамана Макоты. Его личность пропала вместе с себялюбием, жадностью, жестокостью, силой воли, смелостью, хитростью, вероломством, вместе с его отвагой, его планами и его мечтами стать хозяином земель до горизонта. Все это исчезло, взлетело невидимым дымком к серому небу и растаяло навсегда.
Туран перешагнул через тело, уселся на краю «Панча» и пустым взглядом поглядел на стоящего внизу Тима Белоруса. Шум боя стихал.

Глава 18

― А ты что, не видишь, усатый, он на ногах не стоит? Я, правда, тоже не стою, но я лучше не стою, я очень даже здорово не стою! А он совсем не стоит! Ну, короче, место говорите, я сам его откопаю, если вам гордость не велит лопатами махать. А хлопец пусть в палатке лежит, морду ему мазью помажьте и не трогайте, вон, у него нос как арбуз лопнувший!
«Хлопец»… Услыхав это слово, Туран вздрогнул – на мгновение показалось, что атаман где‑то неподалеку. Но потом он вспомнил, что произошло, и вдруг с отчетливой, ужасающей ясностью осознал: Макоты больше нет. Его нет совсем, нет нигде, он пропал, исчез, навсегда растворился во времени и пространстве, и его не будет больше никогда – ну разве что он появится в снах Турана Джая.
Возникло ощущение, что он падает в гулкую пропасть, бездонную и темную. В пропасть, которой стала теперь его жизнь. Что он будет делать без Макоты? К чему стремиться, чего хотеть? Кому мстить? 
Об этом предупреждал Ставридес Рука‑Молот: когда все кончится, если Туран останется жив, ему надо будет учиться жить заново. Нельзя ведь просто слоняться, не имея никаких целей, ничего не ожидая в будущем, ни к чему не стремясь.
Он раскрыл глаза и медленно сел.
Все, что происходило после смерти Макоты вплоть до этого момента, Туран помнил с трудом, но все‑таки помнил. И то, как Белорус помогал ему ковылять к Железной горе, и как Туран, наконец, упал, потому что у самого рыжего тоже не осталось сил, и смутно знакомое усатое лицо, склонившееся над ним, и валяющиеся на земле трупы бандитов, и дым над догорающими сендерами, и тихий нескончаемый дождь, закутавший мир в серую кисею.
Он лежал в палатке. Голос Белоруса доносился снаружи, ему отвечал Карабан Чиора. Турана пробрал озноб и начало тошнить, он до подбородка натянул на себя клетчатое одеяло, которым был укрыт, нащупал на покрывале рядом фляжку, раскрыл и сделал несколько глотков слабого кислого вина. Затошнило сильнее. Голоса возле палатки стихли, раздались удаляющиеся шаги. Туран закрыл фляжку, лег на бок, подтянул колени к животу и провалился в сон.
Он проснулся из‑за того, что в палатке стало светлее. Откинув полог, внутрь вошел Карабан Чиора, следом – похожая на цыганку черноволосая девушка, одетая, как и бравый усач, в рыжую кожу, а за ними Тим Белорус. Голову его вновь украшала повязка, стянувшая темя, подбородок, щеки и уши. Лицо было бледным, под глазами круги.
Все трое присели рядом с Тураном, он поднял голову, разглядывая железный ящик в руках Карабана Чиоры. Небоход поставил его на подстилку, стряхнул землю с крышки и что‑то повернул – в холодном сером свете Туран не разобрал, что именно. Крышка раскрылась, будто сама собой, и Карабан, со значением оглядев присутствующих, достал металлическую полусферу с решеткой на плоской стороне. Положил ее выпуклой частью кверху. И погладил, широко улыбнувшись.
– Вот так! – довольно сказал он.
– Ну, усы, и что это такое? – поинтересовался Белорус после паузы.
Карабан посмотрел на него, на девушку, которая пожала плечами, и перевел взгляд на Турана.
– Хочешь знать, из‑за чего попал в такую передрягу? Нам этот рыжий рассказал твою историю…
– Давай уже, не тяни, мне тоже охота послушать! – перебил Тим, но Карабан и ухом не повел, продолжая смотреть на Турана.
– Хочу, – сказал тот, садясь.
– Не надо бы тебе это рассказывать, но… Ладно, ты ведь и, правда, много чего натерпелся? Он сказал, потерял всю семью?
– Семью бы и так убили, – возразил Туран. – Их, наверное, как раз убивали в то время, когда мы разговаривали с тобой. Но все равно – что это?
– Излучатель, уничтожающий некроз, – сказал Карабан Чиора.
Туран с Тимом молча ждали продолжения.
– С помощью этой штуки мы когда‑то спасли Арзамас.
– Но ты назвал его… – Туран припомнил день, с которого, как ему теперь казалось, прошли сотни сезонов. – Ты тогда сказал: «хозяин неба».
– Правильно. Потому что мы обнаружили, что излучатель может… Ну, что его можно превратить в оружие против платформ. Тех, которые вверху. Но для этого в нем надо было кое‑что изменить. В наших мастерских с таким справиться не могли, через посредника мы договорились с харьковским цехом, отвезли излучатель туда, а потом, на обратном пути, в дело вмешались монахи и попытались отбить его. Дальше ты знаешь. Всем хочется владеть такой штукой.
Туран покосился на Белоруса, который дрожащими пальцами пытался свернуть самокрутку, и понял, что тот не стал ничего говорить небоходам про энергион – и правильно, если разболтать секрет, летуны заберут их в свой Улей, чтобы узнать остальное.
– Вот так вот, – закончил Карабан Чиора. – А теперь, стало быть, вы оба забудете обо всем, что произошло. Мы сейчас улетим – очень быстро. Излучатель заберем с собой. Оставим вам припасов и патроны. А вы можете делать что хотите… за исключением одного: рассказывать об этом хоть кому‑нибудь. А иначе Гильдия найдет вас. Найдет и…
Он многозначительно постучал костяшками пальцев по выпуклому металлическому боку «хозяина неба».

* * *

Маленький Испуганный Дерюжка бежал прочь от Столовой горы. Придя в себя и выбравшись из‑под горящей, чудом не взорвавшейся машины, он нашел среди разбитых сендеров бинокль с треснувшей линзой и разглядел в него, что происходит у подножия остроконечного железного «зуба». Там носились авиетки, дымили подбитые машины, стучали пулеметы и одиночные выстрелы, в дыму метались фигуры. Его внимание привлекли двое на крыше «Панча». Сначала Дерюга с азартом наблюдал за ними и дважды вскрикнул: «Так его!», «Молодец, хозяин!» – а после сглотнул, сильно побледнел и отшвырнул бинокль.
После этого ему только и оставалось, что убраться восвояси. Небоходы могли в любой миг появиться здесь, не было времени даже толком обшарить дымящие остатки машин и тела бандитов, поискать оружие, боеприпасы, еду, в конце концов – монеты. Дерюга схватил только нож, перевязь с самострелом – и побежал по восточному склону горы, прячась за кустами и деревьями.
Шел дождь, он оскальзывался, падал и до конца склона добрался весь в грязи.
Это не помешало Дерюжке бежать еще долго, пока обе горы не исчезли из виду. Вечерело. Дерюжка помнил, что в этих местах, за одичавшими виноградниками, есть пара брошенных ферм, которые разорила банда Макоты до того, как засесть во Дворце. Наверное, там до сих пор никто не живет – можно будет переночевать, главное, не нарваться по дороге на стаю волков. Или на каких‑нибудь кетчеров, чтоб им пусто было, бандюгам.
Если подумать, то Дерюжка покидал уже несуществующий клан атамана Макоты почти в том же виде, в каком когда‑то вступил в него. Тогда у него тоже был нож, хотя и похуже этого, а еще самострел, но только сломанный. И две медные монеты в кармане. А сейчас – пять серебряных гривен! Так что он вышел из переделки с выигрышем. Он, можно сказать, преуспел! Главное теперь выжить и добраться до более населенных мест, а дальше он найдет, чем заняться. Дерюжка проживет, он такой, он умелый, ловкий. И стрелять наловчился, и ножом драться, и машиной рулить, да и руководящую работу хорошо знает – опыта выше крыши, дай Пустошь всякому.
И Дерюжка бежал дальше, размышляя о том, что пора подыскать себе нового хозяина, краше прежнего. Или, может, податься на Мост? А что, теперь ведь он там должен быть Большим Хозяином, разве не так?
Эта мысль нравилась ему все больше…

* * *

Фермеры, похоронившие родных Турана, не стали особо мудрствовать. Посреди выжженного двора, где когда‑то был дом Бориса Джай‑Кана, тянулся ряд могил – на каждой камень, а на камне выцарапано имя. Либо ничего не выцарапано. Это значит: тело обгорело до неузнаваемости.
На камнях, украшающих три могилы в центре, имена были. Просто имена, никаких дат:
Борис.
Елена.
Мика.
Туран стоял над ними. Недавно рассвело, снова шел дождь, снова небо затянула серая пелена. Он повернулся в сторону Столовой горы, которую отсюда не было видно, – гам они с Тимом Белорусом тоже выкопали могилу и тоже использовали для надгробного камня обычную булыгу, на которой выцарапали одно слово: Крючок. Белорус долго допытывался: неужели Туран не знает настоящего имени этого человека? Нет, он не знал.
Туран отыскал в траве, пробивающейся возле ограды, три полевых цветка, сорвал, вернулся к могилам и положил на каждую. По очереди коснулся трех надгробных камней, задержав руку на самом маленьком, где неровные буквы складывались в имя брата. Ненадолго прикрыл глаза, вспоминая Микино лицо – не то, каким оно было, когда нож с выжженной на рукояти буквой «М» уже вонзился между лопаток, а другое – радостное, оживленное, предвкушающее сбор попавшихся в капканы ползунов, лицо, озаренное светом длинного солнечного дня, полного всяких интересных событий, и лежащей впереди длинной, полной солнца жизни…
Отвернулся и зашагал прочь.
«Панч» стоял за воротами, Белорус курил самокрутку, откинувшись на сиденье и водрузив ноги на приборную доску. Правое ухо его стало немного меньше левого, а правую скулу рассекала рана, зашитая крупными стежками суровой нити – так Тима заштопала похожая на цыганку девушка, которая сопровождала Карабана Чиору.
Когда Туран сел рядом, Белорус сказал, выпустив в потолок кабины струю дыма:
– Поглядел я – ракет там много. Три ружья в шкафу, три обреза, два револьвера. Патроны. Да плюс то, что небоходы нам оставили… Надолго хватит. Машина такой же броней обмотана, которую я бороде для «Крафта» подарил. Еще солонина лежит, сухари, овощи маринованные в бочонках. Живем! Конечно, когда‑то эти припасы закончатся… В общем, я прикинул: мы в наемники можем податься. А чего? Нормальное дело! Знаешь, сколько бандюков, сколько кетчеров всяких по округе шастает? И здесь, и ближе к Киеву, и на севере. Можем караваны сопровождать или поселки защищать. Да мало ли… Работу, если у тебя такой вот «Панч» имеется, всегда найти можно. Только к Харькову нам заруливать нельзя, а то узнают там ракетомет и забрать себе взад попробуют, разбирайся еще с ними… И вообще – надо какой‑то колпак придумать, чтоб закрывать его. Что скажешь?
Туран сказал:
– Я поступил неправильно.
– В смысле? – не понял рыжий.
– Я дал волю жестокости, – пояснил он, уставившись на рулевое колесо перед собой. – Убивал Макоту… долго. Если хочешь убить кого‑то, надо просто убить его. Без всяких чувств. А я… наслаждался этим. Дал волю жестокости.
Белорус пошевелил огненными бровями.
– Ну ладно, давай пофилософствуем, – кивнул он. – Это я люблю. Так вот: ты не дал волю жестокости. Ты потешил свою жестокость. Накормил ее, и она от этого увеличилась. Стала немного больше. Жестокость есть в каждом… в каждом, будем говорить, мужчине. Самце. Большая или меньшая. Когда совершаешь жестокие поступки, она растет. В конце концов, может сожрать тебя всего – как зверь, которого ты выкормил. Я когда‑то это понял, еще когда был омеговцем. Поэтому до сих пор не жалею, что теперь не с ними. В Замке жестокость поощряют. В нашем мире надо быть жестким. Но жестоким – необязательно. Понимаешь разницу? Тогда приручи своего зверя, и пусть он служит тебе, а не ты ему. Врубаешься, какая мысль глубокая? Ладно, пора ехать.
Туран кивнул, обдумывая слова Тима Белоруса. Завел двигатель, но потом заглушил.
– Ты чего? – спросил рыжий.
Раскрыв дверцу, Туран вылез на подножку и кинул последний взгляд на место, где когда‑то был двор вокруг дома его отца, а теперь – лишь ряд могил. Небо плакало дождем, хмурилось темно‑серыми тучами. Тихий шелест наполнял мир.
Ему предстояло найти новый смысл жизни. Он вернулся в кабину, снова завел двигатель и, не глядя больше на разоренную ферму, повел «Панч» сквозь дождь.